21082018Популярное:

Хозяева Медных Гор (5)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Братья и сестры

Говорят, что человек сам творец своей судьбы, и это верно, — но до определенного этапа, пока он решает только свои личные вопросы. А вот занявшись политикой, которая, по сути, сплетение сотен и тысяч судеб, человек все меньше зависит сам от себя, становясь, как говорил великий Эдвард Гиббон, не столько режиссером своего спектакля, сколько одним из актером пьесы, которую пишет Судьба, и знать свою роль ему не дано.

Именно так произошло с Каррерой. До бегства из Байреса его роль была относительно второстепенна, — крупный политик из мало кому интересного захолустья, и согласись он эмигрировать, в Европе стало бы одним зажиточным рантье больше, только и всего. Однако Хосе Мигель принял иное решение, и с этого момента стал фактором, раздражающим многих, потому что его в большой политике эта карта, никем не учтенная, смешала расклады.

Он был связан с Альвеаром, а значит, противопоставил себя оформившемуся «унитаристскому» истеблишменту Байреса, — в его понимании, «тирании и абсолютного деспотизма». Он связался с Артигасом, вождем «федералистов», а следовательно, стал раздражать и Объединенные провинции и Империю. Но главное: он нашел общий язык янки, элиты которых признали его с братьями «одними из лучших друзей Соединенных Штатов во всей Южной Америке», а это уже нарушало все планы Лондона.

И вокруг него постепенно складывался круг отчаянных, влиятельных, популярных людей, чилийцев и не чилийцев, по разным поводам оказавшихся в оппозиции, а это делало его по-настоящему опасным для новых властей Чили, то есть, — в первую очередь, — О´Хиггинса, которого Хосе Мигель называл исключительно Ricelme, что вообще-то было правдой, поскольку в семьe нового Верховного правителя Чили были свои тайны, и «весь Сантьяго» знал, что покойный дон Амброзио, маленького Бернардито любивший и растивший, так до самой смерти ни разу и не назвал его своим сыном.

В общем, как водится, политическая неприязнь перерастала в личную, а личная, в свою очередь, подпитывалась политическими мотивами, — ибо популярность Карреры, имя которого запрещалось даже помнить, в Чили начала расти. По той простой причине, что страна окончательно превратилась в базу подготовки рывка на Перу, — Сан-Мартин думал только об этом, к Чили не проявляя никакого интереса, — а оплачивать создание «Великой армии» приходилось людям, с которых драли три шкуры. И по той простейшей причине, что невероятная энергия Хосе Мигеля, помогавшего Альвеару сколачивать «федералистский» альянс против Байреса, прямо угрожала, при успехе замысла, сорвать «перуанский план» Сан-Мартина.

Короче, что-то нужно было делать. Но что? Добраться до самого Карреры (идеальный вариант) руки были коротки, а если бы кто и рискнул, в уругвайской пампе, где властвовал Артигас, ручонки бы ободрали с конем. Начинать зачистки чилийцев, сочувствующих бывшему диктатору, без оснований означало вызывать у населения, и так напряженного, самые отрицательные эмоции, вплоть до мятежей и дезертирства. И какая-то неглупая голова, отталкиваясь от того факта, что братья Хосе Мигеля, — старший, Хуан Хосе, и младший, Луис, — находятся в Байресе, нашла как ей, видимо, думалась, неплохое решение вопроса.

Как водится, в скобках. После бегства «среднего, но главного» ребят из тюрьмы выпустили, но оставили в Байресе под гласным надзором, запретив выезд. Сами-то по себе они, простые hombres типа «Мне бы саблю да коня, да на линию огня», опасности не представляли, но в руках Хосе Мигеля, умевшего ими управлять, превращались в крайне эффективные инструменты. Придержали и сестру, донью Хавьеру, девицу-красавицу, волевую, жесткую и рисковую, — хотя она никуда и не рвалась (дома ей, фанатичной патриотке, придумавшей первый национальный флаг, делать было нечего, где-то в глуши  «звезда Чили» просто не прижилась бы, а на войду тогда приличных девушек не брали).

Естественно, братья томились без дела. Естественно, сестренка бесилась и рвалась в бой. А связи с Хосе Мигелем, чье слово в семье было почти таким же законом, как слово отца, не было, — за этим следили очень строго, — и беспокойная семейка варилась в собственном соку. И вот в такой ситуации какими-то вовсе уж непостижимыми путями в июне 1817 года донья Хавьера получила письмо от близкой подруги из Сантьяго, а в письме излагалась масса интересного. В принципе, описывалось все, как есть, но при этом сообщалось: незваный гость настолько хуже индейца, что люди всерьез настроены сбрасывать «аргентинское иго», и уже даже кое-что готовят. И военные тоже в игре, в частности, полковник Мануэль Родригес, командир полка «Гусары смерти», лучшего подразделения чилийской армии и друг детства братьев Каррера.

На самом деле, в изложении решительно всех исследователей, от «заговора братьев» за версту несет самой пошлой провокацией, но донья Хавьера, не зная, что муж подруги делает неплохую карьеру при О´Хиггинсе, поверила, ибо очень хотела получить именно такую информацию. А поверив, сообщила братьям, присовокупив от себя, что по ее мнению, ехать надо. Безусловно, прав Бенхамин Викунья Маккенна: «фатальная, безумная затея, продукт мечты романтичной дамы», но Хуан Хосе и Луис загорелись. Им было удобно, когда кто-то решал за них, тогда они просто делали дело, ни о чем не думая, а все вопросы, связанные с реализацией взяла на себя решительная сестра.

Нет, ну в самом же деле, ведь все же просто. Нужно только ускользнуть из постылого Байреса, вернуться домой, собрать друзей, захватить «двух наглых самозванцев», О´Хиггинса посадить, чтобы не мешал, Сан-Мартина выслать, как нежелательного иностранца, — и точка. Братишка Родригес поможет. Проще простого же, правда? Остается только составить список будущего правительства, чтобы когда Хосе Мигель прибудет (разумеется, очень скоро), он был доволен.

Вообще-то, конечно, имей заговорщики возможность связаться со «средним, но главным», он бы им многое объяснил. Внятно. Но такой возможности не было, а сестра требовала не медлить, да медлить и не хотелось. Так что, сказано – сделано: поехали. Порознь (сестра, умница, подсказала). Один под видом слуги отставного офицера, второй, прицепив накладную бороду, изображая из себя мелкого коробейника. И все сразу поползло по швам. Лично у меня есть даже ощущение, что «слугу» и «офеню» на всем протяжении пути «пасли», тем паче, что войти в роли они так и не смогли, и когда парни добрались до зоны влияния Сан-Мартина, обоих повязали: Луис в начале августа в Мендосе, Хуана Хосе несколькими днями позже в Сан-Луисе.

ХХХ

О задержании тотчас сообщили О´Хиггинсу (Сан-Мартин в это время был в Байресе, выбивая дополнительные средства на армию) и предложили привезти арестованных в Чили, от чего Верховный правитель отказался в самых резких выражениях (вы задержали, вы и разбирайтесь), зато в Сантьяго прошли аресты всех, кого любая из трех полиций держала на подозрении, а также полковника Мануэля Родригеса. Правда, очень скоро выяснилось, что ни на кого никакого серьезного компромата не нашлось, о заговоре они ничего не знали.

Это гражданские. Что же до командира «Гусар смерти», то он совершенно честно сказал, что аргентинцев  его тяготят, но испанцев тяготят еще больше, стало быть, выбор сделан. А поскольку в воздухе пахнет войной,  во имя Отечества не время для заговоров. Вот если бы появился Хосе Мигель, тогда бы он, полковник Родригес, еще  думал бы, кто правильный Верховный, но Луис и Хуан Хосе – это ж несерьезно, они славные парни, он их очень любит, но не больше. И вообще, можете хоть посадить, хоть расстрелять, но попробуйте потом сохранить лояльность моих гусар.

В итоге, отпустили всех, кроме братьев, хотя уж к ним-то, сидящим в Мендосе, претензий у тамошних властей не было и быть не могло. Зато была просьба Сан-Мартина подержать, как можно больше, а просьба Сан-Мартина означала приказ, и срочно нашлись какой-то лавочник, обвинивший Луиса в ограблении лавки, и какая-то проститутка с жалобой на Хуана Хосе, якобы зверски ее избившего при исполнении ею служебных обязанностей. Чистая уголовка, конечно, и мало верится, — но нужно же провести следствие, опросить свидетелей, очные ставки, то-сё, а у дознавателей и так работы по горло, так что, perdon, seniores, придется подождать.

Когда такие новости донеслись до уругвайской пампы, мнение Хосе Мигеля на сей счет было предсказуемым: ребята влетели по собственной дури, и влетели круто; «Они не годятся для таких дел. У них нет ни мозгов, ни ресурсов, и сейчас не время. Шантажировать меня не позволю, пусть посидят, а когда выпустят, я им все объясню, мало не покажется». И более ничего. У «младшего, но главного» и без того была масса дел: работа с «федералистами» в пользу Альвеара начала приносить плоды, Артигас помогал, чем мог, и главное, активная переписка со Штатами, наконец, вышла на конретику.

А между тем, в Чили сюжет близился к развязке. В отличие от Первой Мировой, когда, как известно, «войны не хотел никто, война была неизбежна», в данном случае, война была неизбежна, ибо ее хотели все. О подготовке армии вторжения в Лиме прекрасно знали, а потому решили играть на опережение. Тем паче, что чилийцы провоцировали: 12 февраля, в первую годовщину сражения при Чакабуко, О´Хиггинс огласил манифест, извещающий Urbi et Orbi, что «Отныне и впредь континентальная территория Чили и прилегающие к ней острова составляют фактически и юридически свободное, независимое и суверенное государство и навсегда отделяются от испанской монархии…».

Учитывая, что весь юг Чили по-прежнему находился под властью законных хозяев, — там сидел губернатор, там развевались испанские флаги, — а документ подразумевал всю колонию, casus belli был налицо. Но если бы в Перу ничего не знали, но если бы никакого манифеста не случилось, испанцы все равно бы не знали, все равно начали бы, потому что таков был приказ Мадрида: Фердинанд VII требовал вернуть колонию, и генерал Осорио, лучший из колониальных генералов, получил в свое распоряжение большую, хорошую армию, в январе 1818 года перешедшую условную линию перемирия.

И вот ведь парадокс. Именно Мариано Осорио в свое время упорно доказывал высшей власти, что Чили не та колония, где нужна жесткость, что именно в Чили, если подойти к вопросу умно, у Испании есть, на кого опереться, — но вынужден был, подчиняясь приказу, действовать жестко, но все равно потерял пост из-за «мягкотелости». Теперь, начиная новую кампанию, он еще раз попытался убедить высшее руководство в том, что, в данном случае, хотя испорчено очень много, ласка лучше, чем таска, — но в ответ получил категорическое: «Огнем и мечом! Не рассуждать!», — а между тем, население Чили, хоть и очень злое на аргентинцев, слишком хорошо помня дни Reconquista, повторения не желало, — и страна сплотилась.

План Сан-Мартина, уверенного в себе и своей армии, был, как всегда, ясен и элегантен. Обойдя передовые части испанцев, «Объединенная армия» вышла к крепости Талькауано, занятой основными силами Осорио, предполагая взять ее штурмом и сбросить противника в море, после чего зачистить территорию от мелких отрядов не представляло бы труда.

Однако дон Мариано был достойным соперником: штурм провалился, осада затянулась и стала бессмысленной, и в результате, чилийцам пришлось уходить, оставив провинцию Консепьсон, где скрытых монархистов было больше, чем где бы то ни было, и отойдя к городку Талька, заняв исключительно удобные позиции у Канча-Райада, где в ночь на 19 марта и произошло сражение, намечавшееся, как генеральное, и ставшее первым и последним поражением Сан-Мартина за всю его военную карьеру.

И вновь повторю сказанное ранее: война – seniora капризная. На сей раз солдат у Сан-Мартина было пусть и не на много, но больше, выучкой они не уступали испанцам, по части артиллерии тоже, а в боеприпасах даже превосходили, — и все решало качество руководства, но Сан-Мартин решил доверить командование чилийскому партнеру, а О´Хиггинс в какой-то момент растерялся. Зато Мариано Осорио, победитель при Ранкагуа, был, как минимум, очень талантлив, — считалось, что будь он при Чакабуко, многое могло пойти иначе, — а в эту ночь блеснул, как никогда ярко.

В итоге – большие потери и не отступление, но бегство с полной утратой порядка. Был даже момент, когда армия, на глазах превращаясь в толпу, рванулась к горам, чтобы бежать в Мендосу. Все было бы кончено, не спаси ситуацию полковник Мануэль Родригес, о котором мы  говорили выше,  сумев остановить солдат криком: «За вами все еще ваша страна, граждане!». Там же, на поле боя, поскольку все были уверены, что и Сан-Мартин, и О´Хиггинс мертвы, он объявил себя  Верховным диктатором, и оставался им  ровно 30 часов, пока в Сантьяго не вернулись дон Хосе и дон Бернардо, оба раненые, но живые. И тем не менее, в городе началась паника похуже, чем после Ранкагуа, — вполне обоснованная, потому что Сантьяго был практически беззащитен: подходы к столице прикрывала только одна потрепанная дивизия, в общем, примерно 800 штыков с десятком орудий.

Однако испанцам победа тоже далась трудно, а остатки Объединенной армии, укрепив позиции, сумели их удержать. Наступление с ходу захлебнулась, две недели шли позиционные бои, для испанцев осложненные атаками мелких летучих отрядов, и за это время «дуумвират» с невероятной энергией перестраивал армию. И довольно успешно, поскольку O´Хиггинс придумал интересный трюк. Видя, что население в добровольцы не спешит, он издал и огласил указ о награждении «всех, кто доблестно служил делу Свободы, помогая покончить с остатками владычества тиранов», вписав туда более трех тысяч человек, в основном, не имевших никакого отношения к зачисткам лоялистов, проведенным после Чакабуко.

Согласитесь, креативно. Теперь, в случае реванша испанцев, почетный список, учитывая волю короля, превращался в смертный, и внесенным в него оставалось только идти на сборные пункты. Ситуация выровнялась, главное было впереди, и общее мнение заинтересованных лиц сводилось к тому, что у Мариано Осорио шансов побольше. «Думаю, — сообщал в те дни Хосе Мигель Каррера в письме Карлосу Альвеару, — когда мы восстановим тебя в законной должности, нам придется вместе идти за горы, бить Осорио, который, скорее всего, прогонит бедняжку Ricelme. Клянусь милостью Святой Девы, мне этого мерзавца даже немного жаль…»

Борьба по правилам и без правил

Впрочем, времени на «жалеть мерзавца» у Хосе Мигеля практически не было. У него все шло, как нельзя лучше, и работы было по горло. 21 марта, — в Чили все висело на волоске, — из Вашингтона прибыл человек с письмом, датированным 15 ноября минувшего года и подводящим итог многих месяцев переписки. Как бы неофициальное: адресант, Дэвид Портер, – ничуть не политик, а просто вице-командир ВМФ США, личный друг Хосе Мигеля и недавно вступившего в должность президента Монро. Частное, аккуратное, на любой посторонний взгляд – рассказ об инаугурации и выражение лучших пожеланий борцам за свободу в братских странах.

Но: «мимоходом, дорогой друг, скажу, что отношение к Вам у нас теперь еще благоприятнее, Вас помнят, Вам сочувствуют… Говорят, что наш общий друг не намерен признавать независимость Объединенных провинций с учетом как наших интересов, так и интересов самих провинций, власти которых крайне неразумны и склонны к тирании, однако все может измениться в случае возвращения к власти нашего общего друга

Прочее на словах изложит Вам податель сего письма, от себя же скажу, что интересы Европы не должны учитываться патриотами Америки, и путь к признанию независимости стран Южной Америки лежит через создание правительств, понимающим высокие идеалы Свободы так же правильно, как Вы… Благоприятный момент наступил, и мы уверены, что вы знаете, как воспользоваться им ко всеобщему благу, используя всю свою энергию. Об этом совсем очевидностью говорит Ваше прекрасное обращение, за возможность ознакомиться с проектом которого искренне благодарим…».

Проще говоря, речь идет о том, что президент Монро, госсекретарь Джон Куинси Адамс, Конгресс и high society США определились, и готовы делать ставку на Карреру и его партнера в Байресе, Карлоса Альвеара, даже если это осложнит их отношения с Испанией и Великобританией. А помянутое в письме «прекрасное обращение» — ничто иное, как «Манифест народу Чили», написанный Хосе Мигелем еще летом 1817 года, и тогда же отправленный на ознакомление в Вашингтон, округ Колумбия, а 4 марта 1818 опубликованный.

Интересный, надо сказать, документ. Полностью отрицающий месть, амбиции, любые частные интересы, но очень душевно излагающий «милому народу, товарищам моим и соратникам» мотивы борьбы. Вопреки общей тогдашней манере, без особой напыщенности, Каррера писал: «Моя цель не только защитить свою честь, но предупредить народы о невидимых опасностях и указать на происки внутреннего врага. Было бы подло и неразумно из деликатности молчать о том, о чем кричать нужно. Мы сражались, мы пролили нашу кровь, чтобы уничтожить тиранию, а не менять тиранов, лицемерно говорящих о свободе, но несущих новое рабство», и далее – вовсе уж недопустимое: «Я не позволю, чтобы наша судьба решалась за нашими спинами, никем не избранным руководством тайных организаций, рядовые члены которых не знают, кому служат те, кто требует от них слепого подчинения, а требующие подчинения исполняют волю тех, чьи имена и намерения таятся во тьме».

Публикацией этого манифеста Хосе Мигель перешел свой Рубикон, открыто бросив вызов уже не только Сан-Мартину и О´Хиггинсу, и даже не только «унитарному» правительству могучих Объединенных провинций, но силам, куда более мощным, и письмо м-ра Портера подтвердило, что шаг этот оправдан. Теперь от ситуации в Чили, кто бы ни победил в схватке, уже мало что зависело, все решалось на много высшем уровне, и на этом уровне фигура Карреры вырастала до ферзя, — но, конечно, его интересовало и Чили.

В Чили же война опять показала свой норов. Утром 5 апреля 1818 года у реки Майпу Объединенная армия, после очередного уникального маневра Сан-Мартина через перевалы, сошлась с войсками генерала Осорио в бою, по ходу которого таланты командующих перестали играть какую-то роль: последние два часа люди просто убивали друг друга, выясняя, кто первый сломается, — и сломались испанцы. С обеих сторон – по полторы тысячи павших, множество пленных; подводя итоги самого крупного кровопролития за все годы войны, Сан-Мартин чеканил: «Вскоре победившая армия убедится, что это сражение решает судьбу всей Америки», — и был прав. До полной развязки оставались годы, но все дальнейшее было делом техники.

А спустя примерно две недели в ставку Артигаса, где пребывал Хосе Мигель Каррера пришло сообщение о гибели его братьев, расстрелянных 8 апреля, спустя три дня после битвы при Майпу, по приказу губернатора Мендосы. Никакой логики и никакого смысла в этой казни не было, ее причиной называли то, что Хуан Хосе и Луис, устав от безделья, задумали побег, сговорившись с заключенными-монархистами, и это вскрылось.

Однако по свидетельству очевидцев, суд был пародией на суд, и власти позже выражали сожаление, оправдывая себя ссылками на «трудные времена». В связи с чем, есть и такое мнение, что никакой попытки к бегству не было, а была негласная просьба O´Хиггинса, подкрепленная указанием Сан-Мартина, после появления манифеста Хосе Мигеля решивших, что семья Каррера стала чересчур опасной.

Возможно, и так. Хотя, с другой стороны, братья сами по себе были абсолютно безобидны, и не исключено, что целью расстрела было просто сделать «среднему, но главному» больно. Не в стиле Сан-Мартина, но он мог и не знать. В Чили, во всяком случае, где до того над «приключением» братьев посмеивались, никто не сомневался в том, что казнь была «подлым убийством», и 17 апреля, когда новость долетела до Сантьяго,  Мануэль Родригес, сыгравший со своим полком ключевую роль в битве при Майпу и уже ставший живой легендой, ворвался во главе разъяренной толпы на заседание кабильдо абиерто, потребовав «положить конец аргентинской оккупации» и отставки Juacho Ricelmе, «этого подлеца с кровью на душе».

Однако власти были наготове: ла-платские солдаты рассеяли «врагов свободы», взяв полковника Родригеса в плен. Правда, судить героя Канча-Райады и Майпу, спасителя Сантьяго, которому к тому же Сан-Мартин был обязан жизнью, не рискнули. Дело спустили на тормозах, но вскоре «Гусары смерти» были расформированы, а дон Мануэль без суда сослали в горный поселок Тиль-Тиль, где 26 мая пристрелили в административном порядке, надолго сей факт засекретив. Что же до Хосе Мигеля…

«Выслушав подробности, — вспоминает Бенедетто Кастилья, — генерал Каррера несколько побледнел, но не утратил обычного своего спокойствия, лишь губы его слегка шевелились. Затем, окончив молитву и осенив себя крестом, он попросил повторить все, не упуская ни малейших подробностей, вслед затем сказав: “Хорошо. Парни не осрамили честь фамилии, отец может ими гордиться. Но я, признаться, такого не ожидал. Теперь мне остается только повесить четырех негодяев либо умереть, пытаясь это сделать… ”».

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме