14122017Популярное:

Хозяева Медных Гор (3)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

А поди-ка попляши

Завершив предыдущую главу ламентацией «А между тем, политическая ситуация складывалась так, что все эти дрязги могли очень противно аукнуться…», я, безусловно, смягчил. Они не могли не аукнуться, потому что Лима следила за событиями очень внимательно. Вице-король Фернандо де Абаскаль, опытнейший управленец с колоссальным стажем работы в колониях, не гоня коней, выжидал удобного момента.

Только в декабре 1812 года, когда информаторы из Чили дали знать, что на юге генерал-капитании, в краю непуганых Ларракинов, обстановка потихоньку склоняется в пользу короны, генерал Антонио Пареха, имевший длинный и успешный послужной список, получил приказ аккуратно пощупать лед, и если не получится, отступить, а если получится, поступать по обстоятельствам.

И получилось. Высадившись на южном островке Чилоэ с совсем небольшим отрядом, — 250 бойцов, правда, отборных, — дон Антонио уже через месяц с некоторым удивлением доложил вице-королю, что народ в защиту прав монарха поднимается (вернее, народ приводят, но какая разница?) неожиданно бодро. Так что под ружьем у него уже более двух тысяч штыков,  силами которых взят под контроль самый южный город колонии Вальдивия, — маленький, но все же город.

Claro! – ответствовала Лима, и в начале марта испанцы двинулись на север, хотя, если уж совсем точно, не столько испанцы, сколько чилийцы под флагом законной монархии. «Майоратам» надоели социальные эксперименты, они раздавали ружья пеонам, в городах тоже нашлись недовольные, кто чем, и сюжет стремительно обретал черты гражданской войны.

В итоге, 27 марта пал город Талькауано, не чета Вальдивии, под угрозой оказался Консепьсон, опора «конституционной оппозиции», и республиканцам пришлось, срочно призываяпод ружье всех, кто не прятался, сверхсрочно мириться. Создали Ставку, главнокомандующий, естественно, сам Каррера, в штабе – его братья, а также временно забывший о «полном отрицании принципа диктатуры» Бернардо О’Хиггинс со своим alter Хуаном Маккенна, а в связи с отбытием диктатора на фронт, на хозяйстве в Сантьяго осталась «временная хунта», без номера, потому что не избранная, но назначенная.

Мирились в темпе, но темпа не хватило: в конце марта части Парехи, сломав сопротивление храброй, но не очень подготовленной чилийской армии, заняли Консепсьон, однако на этом белая полоса кончилась. По мере подхода новых и новых подразделений из Сантьяго, «испанцы» увязали в стычках, а когда против них сосредоточились все силы республиканцев, откатились вспять, оставив не только Консепсьон, но и Талькауано, однако откатились в порядке, сумев укрепиться в Чильяне, чуть севернее Вальдивии.

По мнению многих историков, несомненный успех можно было развить, тем более, что талантливый и тактичный с местными союзниками сеньор Пареха тяжело заболел и уже на ноги не встал, а его офицеры не ладили между собой, — но не развили, а замерли на подступах к Чильяну. Согласно официальной трактовке, из-за военной неопытности главнокомандующего, допустившего целый ряд непростительных ошибок, но есть нюанс.

Вновь открываю скобки. Да, толика правды в этом есть, и немалая. Хосе Мигель Каррера, прекрасный солдат европейского чекана, едва ли соответствовал занимаемой должности. В войне с французами он был храбрым рядовым, толковым капралом, в лейтенантском чине успешно командовал ротой, — и на этом всё. Дальше начинался уже не его уровень, тем более, в противостоянии с таким противником, как сеньор Пареха с преемниками.

Все так. Но есть нюанс. Назначая виновников провала, исследователь с неизбежностью оказывается перед выбором: Каррера или О´Хиггинс, — а поскольку дон Бернардо в пантеоне чилийских Отцов-Основателей прочно занимает одно из самых заметных мест, шишки по необходимости более века летели на голову диктатора, который-де и того не учел, и этого не предвидел, и вообще, ни с чем не справился. И есть тут некая особая подоплека, о которой позже поговорим детально. А пока просто зафиксируем.

Но как бы то ни было, более чем месячная передышка сыграла на руку «силам правопорядка». Испанцы пришли в себя, переформировались, отрыли окопы, сделав Чильян по меркам места и времени неприступным, и после серии неудачных атак в августе, когда Каррера все же решил наступать, осада была снята. А вторая попытка прорвать линию укреплений, в октябре, и вовсе завершилась полным провалом, и небольшие, чисто тактические успехи, достигнутые O´Хиггинсом на своем участке, делу не помогли.

Между тем, проблемы на фронте закономерно влекли проблемы в тылу. После неудачи под Чильяном, хунта переехала из столицы ближе к передовой, но не в Ставку, а в город Талька, резиденцию штаба O´Хиггинса. А там 27 ноября издала декрет о смещении Карреры с поста главнокомандующего и замене его доном Бернардо, мотивируя это «необходимостью видеть во главе армии офицера не только волевого и знающего, но и обладающего решительным оптимизмом», причем, со ссылкой на самого Карреру, после боев у Чильяна назвавшего О´Хиггинса «первым солдатом Чили».

Несложно понять, что Каррера к декрету отнесся, мягко говоря, без восторга, тем более, что в это же время оба брата диктатора и его главная опора, поехав в Сантьяго, в пути были перехвачены какой-то бандой, переправившей их в Чильян, к испанцам, и поскольку о времени выезда и маршруте мало кто знал, возникли основания для очень неприятных подозрений. Тут, правда, конкретики не было, а вот насчет смещения про интриги к О’Хиггинса диктатор говорил, не особо выбирая выражения, и даже тот факт, что дон Бернардо долго отказывался (а хунта неуклонно настаивала) оценивал, как «гадкое лицемерие», — и значительная часть армии с ним соглашалась, отказываясь подчиняться кому угодно, кроме любимого главкома.

Людей из Лимы все это только радовало. На запрос, что делать с братьями Каррера, дальновидный вице-король ответил: не казнить, не судить, держать под охраной с уважением, а в начале 1814 года направил в Чили подкрепление с артиллерией и командующим, не уступавшим опытом покойному Парехе, 4 марта сумевшим занять городок Талька, базу О´Хиггинса и «ключ» к Сантьяго, и отбить этот важный пункт республиканцам, как они ни старались, не удалось.

Пришлось удовлетвориться хотя бы тем, что  угрозу столице сняли, стараясь не вспоминать, что для этого пришлось оттянуть силы с юга, после чего роялисты без сколько-то серьезных усилий заняли Консепьсон. И вот тут-то, словно резонер в старой комедии, на авансцену вышел, чтобы на мгновение блеснуть и сгинуть в никуда, новый герой: британский подданный, капитан флота Его Величества Георга IV м-р Эдвард Хильяр…

Этот похабный, похабный, похабный, похабный мир

Сперва только факты, ибо письма сохранились, а потом пару слов от себя. В середине марта испанский командующий генерал Гаинса получил из Лимы письмо, в котором вице-король, выражая благодарность за достигнутое и уверенность в том, что теперь войну можно закончить одним ударом, тем не менее, предписывал принять «важного человека из Англии», который будет посредником в переговорах с бунтовщиками о мире. С указанием, что вопрос этот не обсуждается, поскольку «относится к сфере высшей политики».

Сложно сказать, что подумал дон Габино, но хунта, — очередная, на сей раз во главе с полковником Франсиско де Ластра, ранее служившим в испанской армии в метрополии, британского моряка приняла, предложения внимательно выслушала и, кратко обсудив, дала формальное предписание Ставке начать мирные переговоры, что и был уполномочен сделать бригадир Хуан Маккенна, ближайший сотрудник О’Хиггинса.

Докладная от 19 апреля по итогам первой встречи: «Особые причины, о которых будет донесено лично, влекут за собой необходимость действовать по обстоятельствам, главным образом исходя из того, что в противном случае мы не получим никакой обещанной нам помощи», на что дон Бернардо ответил: «Поддерживаю. Хотя, конечно, в иных, благоприятных для нас внешних условиях капитуляция была бы невозможной».

На мой взгляд, самое важное здесь казалось бы незначительное слово externos (внешние), в сочетании с предупреждением о неполучении помощи por lo demás (в противном случае). Потому что внешняя помощь в Чили шла только из одного источника, — Буэнос-Айреса, — который сам был, в общем, передаточным звеном, и явление м-ра Хильяра в сочетании с этим простым фактом, говорит если и не обо всем, то очень о многом. Особенно в свете изменившихся реалий.

Ибо: весна 1814. Париж пал. Наполеон ушел за горизонт. Европа свободна, — то есть, в основном, под Англией, а что не под Англией, так этим занимаются, но что касается Испании, то она однозначный сателлит, всем обязанный и полностью покорный. В такой ситуации раздевать догола Фердинанда VII, вернувшегося в Мадрид на британских штыках было и неэтично, и невыгодно, однако и списывать в расход немалый профит, достигнутый в Латинской Америке, тоже было невыгодно, а насчет этики тут речи не было.

В итоге, генерал Гаинса, от имени вице-короля, и бригадир Маккена, от имени хунты, 5 мая на берегу речки Лиркай подписали не нравившееся ни испанцам, ни чилийцам соглашение из 16 статей. Главная – первая. Мир, роспуск армии, всем амнистия, Чили признает власть испанской короны (вопрос о статусе, провинция или автономное королевство отложен на потом) и получает полную свободу торговли со всеми странами, «не враждебными Испании». В первую очередь, с Великобританией, которой, «после Бога, так обязана Испания», Лима же, со своей стороны, в течение месяца выводит из Чили войска.

По существу, ровно то, с чего начинали. Мягчайший «автономизм», против которого четыре года назад агитировали и покойный Мартинес де Росас, и сам О’Хиггинс, но в конкретном раскладе maximum maximorum возможного. Если, разумеется, рассуждать продуктивно. Однако Хосе Мигель Каррера продуктивно рассуждать не хотел, и попытки дона Бернардо поговорить по-хорошему наткнулись на нежелание слушать. Даже хуже.

Еще раз в скобках. Проще всего списать шероховатости в отношениях двух незаурядных людей на личное соперничество, взаимное непонимание, разность взглядов на будущее, в конце концов, перенеся тему в плоскость двух медведей в одном лесу. Но самое простое решение далеко не всегда самое верное, и здесь, к сожалению, именно тот случай. Иное дело, что некоторые подспудные нюансы многим так неудобны, что скрыты в архивах намертво, и лично я к этим архивам доступа не имею.

Остается гадать по крупинкам соли, то есть, по намекам на намеки в личных переписках. Вроде строчки из более позднего письма О´Хиггинса Сан-Мартину: «Я сделал все, чтобы разъяснить этому человеку всю пагубность его позиции. Я напомнил, что наши большие друзья рекомендуют совсем иное. Однако он в своем нежелании меня понять дошел до того, что сказал: “Я ценю помощь наших больших друзей, но Америка принадлежит американцам, и никто из-за океана не смеет нам диктовать. Во всяком случае, если речь идет о Чили”».

Вот, как говорится, и думайте сами, решайте сами. Но слова словами, а дело делом. 23 июля, дождавшись возвращения из плена братьев, генерал Каррера при поддержке основной части армии совершил в Сантьяго очередной переворот, сформировав «хунту Республики» во главе с самим собой, и пояснив, что испанцы все равно придут, поскольку мир с мятежниками для Мадрида пустая бумажка, чтобы иметь время на перегруппировку. Все сторонники «похабного мира» попали под раздачу, правда, без расстрелов, но очень серьезную: полковник Ластра оказался на нарах, Хуан Маккенна и другие «соучастники измены» вылетели из страны.

Естественно, приверженцы O´Хиггинса (вернее, противники Карреры и, соответственно, как это ни парадоксально, сторонники Испании) в южном Талька такой зигзаг политики не признали, и грянула мини-войнушка, мелкая, без большой крови, но крайне неуместная, ибо о лучшем поводе объявить неприятный мир «недействительным не по вине Испании» вице-король не мог и мечтать.

Уже 3 августа 5000 испанцев под командованием генерала Мануэля Осорио, ветерана наполеоновских войн, высадившись в Чили, подступили к Талькауано, потребовав капитуляции, — а у чилийцев с войсками было очень туго: в распоряжении Карреры находилось не более 600 солдат, причем вооружение их оставляло желать много лучшего, и примерно около того или чуть меньше бойцов стояло под знаменами О’Хиггинса. То есть, после вынужденного примирения (деваться было некуда), самый максимум полторы тысячи – против пяти.

Тем не менее, после совместного воззвания двух лидеров к нации, люди пошли в ряды. К концу сентября в списках на довольствие числилось уже 4122 солдата, и все эти силы (1700 бойцов O’Хиггинса, остальные под командованием братьев Каррера) были брошены на оборону стратегически важного города Ранкагуа. Бой за который начался 1 октября и завершился на следующий день полным разгромом подразделений дона Бернардо, с трудом вырвавшегося из кольца и покинувшего город с тремя сотнями бойцов.

И опять же, трудно что-то понять. Традиционно поклонники О’Хиггинса валят всех собак на Карреру, который якобы, в лучшем случае, «не смог оказать своевременную помощь», а в худшем и вовсе подставил конкурента. На что оппоненты, приводя аргументы самого Карреры, резонно возражают, что он как раз вел бой в соответствии с диспозицией, в поле, а О’Хиггинс должен был поддерживать его огнем из укреплений, вместо того неведомо зачем, вопреки настояниям Хуана, брата диктатора, двинув войска в штыковую, тем самым сломав порядки Хосе Мигеля на флангах.

Но Бог с ним. Историки незаинтересованные, рассматривающие сражение чисто через призму военной науки, сходятся на том, что бой инсургенты проиграли еще до начала, просто в силу разницы количества и качества, — и примем это за основу. Главное, что после Ранкагуа армия, — хотя Каррере свои части удалось без фатальных потерь, — распалась, а выжившие (Каррера прямо с поля боя, О’Хиггинс – ненадолго заглянув в столицу) вместе с сотнями штатских, которым было чего опасаться, ушли за Анды. Первая Республика, как ее именуют в Чили, Patria Vieja (Старое Отечество), перестала существовать. Началась Reconquista.

Кричали женщины «Ура!»

Вступление королевских войск в Сантьяго напоминало триумф римских цезарей. Ало-золотые знамена, гербы Дома Бурбонов, празднично одетые толпы, ключи от города на шелковой подушке, бокалы красного терпкого вина офицерам, цветы, цветы, цветы, — и в воздух чепчики бросали. «Воочию убедился, — отчитывался изрядно удивленный генерал Осорио в Лиму, — что главари мятежа и их обманутые приверженцы никогда не находили отклика в сердцах народа. Ранкагуа навечно заставит вспоминать их имена с ужасом».

В известном смысле, он был прав, хотя, конечно, немалую роль сыграла и прокламация, подписанная сеньором де Абарнелем и торжественно зачитанная на центральной площади. Оставляя все на волю монарха, вице-король от своего имени подтверждал условия «майского пакта» по поводу амнистии. Правда, из числа прощенных исключались все, взявшиеся за оружие после 5 мая (кроме профессиональных рядовых солдат и поставленных под ружье пеонов), но это само собой подразумевалось, зато всем, кто так или иначе помог, гарантировалась полная неприкосновенность и сохранение всех прав.

Здравый, дальновидный подход пожилого, умудренного длинным стажем работы в колониях человека, и генерал Мануэль Осорио, ставший военным губернатором, его полностью одобрял, ибо подход этот обеспечивал испанцам прочную социальную поддержку. Прежде всего, на самых верхах: «Тридцать Две семьи» устали от беспорядков, тем паче, успели осознать, что ничего хорошего новые европейские веяния им, людям старого времени, не несут, и готовы были служить короне, как служили три века.

А куда лама с копытцем, туда и краб с клешней. Торговцы радовались восстановлению нормальных экономических связей, мастеровые – появлению спроса на обычную, не военную продукцию, да и вообще, всем сколько-то «приличным» людям возвращение короля казалось долгожданной стабильности, — а мнение плебса, как и несогласие пары тысяч «крайних», ушедших в бега или забившихся в норки, никому интересно не было.

Вот только логика времени не совпадала с логикой вице-короля. Крах французской Империи, означавший, как многим тогда казалось, полное крушение итогов «Французского Эксперимента» и Реставрацию тысячелетних порядков, запустил маятник назад. В Европе вообще, даже в самых развитых ее странах, а уж в изрядно отсталой Испании, где перепуганный, озлобленный король-неврастеник «ничего не забыл и ничему не научился», как мало кто, так и тем паче. Карали «смутьянов», искореняли «вольнодумие», выжигали «безбожие», не считая числа, не разбираясь в степени вины и не стесняясь в средствах, благо, старшие партнеры на все закрывали глаза.

Короче говоря, вернулось средневековье. Гарроты, виселицы, расстрелы стали повседневным явлением, — и помимо прочего, Фердинанд VII получил от Священного союза мандат на возвращение и «успокоение» колоний, а в придачу к мандату, обширный кредит Сити, — разумеется, под солидный процент, — и через Атлантику в Новый Свет поплыли армады. Тысячи закаленных многолетней войной с самой грозной армией мира солдат, тысячи новобранцев — бывших партизан из крестьян, отвыкших работать, но готовых сражаться за короля, сотни опытных, заслуженных офицеров, десятки проверенных, зарекомендовавших себя генералов, — и лучшее оружие, купленное в Англии на полновесные британские фунты британских же стерлингов.

Остановить эту махину, по крайней мере, с ходу возможности не было никакой. Инсургентов гнали и били везде. Били в Мексике, где, к тому же, борьба за свободу началась без всякого британского участия, а потому считалась неправильной и подлежала реструктуризации. Били в Венесуэле, откуда с трудом успел унести ноги Симон Боливар, неформальный наследник доскакавшегося и сгинувшего в испанской тюрьме Франсиско Миранды. Даже могучей Ла-Плате, куда испанцы не сунулись, поскольку у Лондона там был свой интерес, пришлось скукожиться, навсегда уйдя из Верхнего Перу. Естественно, стать приятным исключением Чили, тем паче, уже «замиренное», не могло и не стало, и в этом смысле, тысячекратно прав был Каррера, выступая против «майского мира», который, как он и говорил, мог быть только «временной уловкой врага».

Получив из Мадрида два монаршьих послания, — одно с выражением «благоволения» за красиво проведенную АТО, а второе с «порицанием» за «потворство предателям короны и Бога», — вице-король сообщил в Сантьяго, что дискурс изменился. Приказ есть приказ, и генерал Осорио, пусть и без всякой радости, приступил к делу, объявив «режим реконструкции» на всей территории, кроме очень-очень высокогорного Кокимбо, где, перерубив канатные мосты через пропасть, сидел крохотный гарнизон инсургентов.

Время разворачивали вспять вплоть до костюмов (мода минувшего века стала малым, но важным символом лояльности). Восстановили королевскую аудиенсию и кабильдо (без выборов, по списку губернатора), членам которого пришлось на коленях, как в церкви, благодарить Лиму за «спасение Чили», — но вовсе уж от души, согласно личной инструкции короля, отыгрались на амнистии. «Врагами короны», — правда, все же с градацией на 12 категорий, — были объявлены все сколько-то «приличные» люди, жившие на территории Patria Vieja, кроме тех, кто «делом и кровью доказал верность».

Что ж, воля короля — воля Господа. Сколько-то участников полузабытого «путча Фигероа», сколько-то упрямых монархистов, в 1810-м не гнувшиеся по ветру, сколько-то волонтеров, примкнувших к войскам Парехи, а потом Осорио, да еще некоторое количество «верных», как выяснилось, втайне пересылавших в Лиму секретную информацию, — в том числе, вы не поверите, даже некоторые члены Конгресса и «хунт», — получили полный набор счастья. В общем, на круг, с тысячу. Зато всем остальным, от глав «32 семей» до мелкого лавочника пришлось походить по мукам, потому что «комиссия очищения» работала на основе презумпции виновности.

Все депутаты, все чиновники всех хунт, все ораторы, все офицеры, даже родня «врагов короны» (мать братьев Каррера и не она одна), общим числом более двух сотен, пошли за решетку. Официальных казней, правда, не учиняли, но 80 человек сгноили до смерти, еще 50 выслали на гиблый остров Хуан-Фернандес, затягивая следствие, пока их не сгрызла малярия. Однако Его мадридское Величество, читая донесения, пришло к выводу, что генерал Осорио «слишком либерален и мягкотел», поэтому дона Мануэля отозвали, заменив маршалом Марко дель Понтом по прозвищу la Persona mecánica, после чего стало ясно, что с отъездом «освободителя» кончилась белая полоса и началась черная.

Но даже сумевшие доказать, что не виновны, и получившие в «комиссии» вердикт culpable solo de pasividad (виновен только в пассивности) все равно считались виновными, ибо не встали с диванов, не погасили мятеж сами, ожидая, пока из Перу придут испанские мальчики, чтобы умирать за ленивых чилийских шахтовладельцев, а стало быть, обязаны были погасить военные издержки. И тут уж пощады не было никому, ибо и Лиме, и Мадриду деньги были крайне нужны.

Поэтому налоги одичали до людоедства, за неуплату полагались конфискации, ежемесячно объявлялись принудительные займы, больно бившие даже по самым зажиточным чилийцам, а уж люд помельче и вовсе поставившие на грань голодомора, — и ожесточение, нарастая, прекращалось в гнев.

«До “освобождения”, — итожит Франсиско Вальдес Вергара, — большинство либо оставалось равнодушно к событиям, либо охотно вступало в королевскую армию, но Reconquista изменила все. Уже через год редко кто, от патрициев до плебеев, не готов был обнажить меч во имя свободы», и ничего удивительного в том, что примерно с весны 1816 года в сельской местности появились летучие отряды, по мере сил гадящие испанцем, где только можно.

Мелкие, кусачие, они атаковали даже города, а если вдруг прижимало, уходили за Анды, где им готов был и стол, и дом, и помощь боеприпасами, потому что именно там, за Андами, в ла-платской провинции Куйо и ее столице Мендосе теперь ковалось будущее потерявшего себя Чили…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме