15122018Популярное:

Хозяева Медных Гор (2)

Продолжение. Начало здесь.

Вся власть Советам!

14 июля на улицу вышел «весь Сантьяго». В полном смысле слова. Все хоть сколько-то влиятельные familias, с вооруженными клиентами, даже некоторые из 32 семей во главе своих собственных milicianos, то есть, главная военная сила колонии. Теперь, наконец, все осознал даже сеньор Карраско, и 16 июля аудиенсия (королевская администрация) огласила состав «национальной хунты» (пять креолов, два испанца) во главе с Матео де Торо Самбрано, графа де ла Конкиста, коренным чилийцем в невесть каком поколении, некогда очень толкового военного, на полях сражений в Европе выслужившего почти невозможный для креола чин бригадира регулярных войск, который первым делом призвал «любимых детей» к присяге на верность Регентскому совету в Кадисе, принеся ее первым, и «христианской любви».

Со стороны властей, казалось бы, огромный шаг навстречу. Дона Матео в колонии чтили, — однако сразу же пошли пересуды, что старый, — 85 лет от роду, вояка будет всего лишь подставной фигурой, что вскоре и подтвердилось изданием указа о запрете собраний и ношения оружия. А поскольку все знали, что в день подписания новое руководство хворало и делами не занималось, лодка, на первый взгляд выровнявшаяся, вновь начала раскачиваться, причем ранее смутные настроения оформлялись в заявления, очень различные.

Большая часть «всего Сантьяго» и уже поддержавших столицу городов стремилось сочетать привычное с новым, скажем так, традицию с реформой, и видело лучший выход в получении статуса «отдельного конституционного королевства» во главе с «возлюбленным королем нашим Фердинандом VII де Бурбон». Однако звучали и другие мнения. Пока еще не вслух, — о таком вслух говорить не полагалось, — но из рук в руки передавали рукописные копии анонимного «Христианского политического катехизиса», автор которого, подписавшийся Хосе Амаро де Ла Патриа (Хосе, Любящий Отчизну) неизвестен до сих пор, и выяснить, кто он был, уже, видимо, не удастся.

Впрочем, не важно, кто автор. Важна суть документа. А суть документа проста. Сперва длинные абстрактные рассуждения насчет благотворной роли просвещения в святом деле пробуждения чувства ненависти к рабству, тирании и деспотизму, но это пропускаем. А потом неведомый карбонарий (впрочем, карбонариев еще не было) чеканил: «если же Божьей волей короля не станет и воля его не будет законно выражена, власть переходит не к тому, кто объявит себя его представителем, но к народу, который единственно вправе формировать новую власть». То есть, фактически именно «катехизис революции», как называют этот документ чилийские историки. С отрицанием права на власть Регентского совета и любого иностранного вмешательства.

Ложка оказалась очень к обеду. 12 сентября советники городского кабильдо потребовали от старика де Торо Самбрана созыва «открытого кабильдо», то есть, народного вече, чтобы расставить точки над i , а через шесть дней «весь Сантьяго», — чиновники, духовенство, военные, «патриции» и торговцы (450 человек, среди них 14 испанцев), — собрались решать основной вопрос.

Естественно, орали. Лично граф де Конкиста считал, что менять ничего не надо, но его зашикали. «Отцам города» нравилась идея автономного королевства под властью любимого монарха. А несколько особо продвинутых делегатов заикнулись и о независимости, но их было очень мало, — спор, по сути, шел между «стародумами» и «автономистами», причем многие «автономисты», сами боясь своей смелости, готовы были уступить. И все же самые решительные крикуны перекричали: когда под крики Queremos la junta! («Хотим хунту!») посчитали поднятые руки, старик положил «жезл власти» на стол и, заявив: «Вот вам власть, распоряжайтесь ею, как хотите!», пошел к выходу.

Уйти, правда, не дали. Задержали с поклонами, с улыбками, и выбрали главой «правительственного совета с полной властью в Чилийском королевстве до восстановления в правах нашего короля», и естественно, после такого жеста королевская аудиенсия заявила о подчинении хунте, а 20 сентября приняла участие в церемонии приведения к присяге военных и ополчения. Однако надежды на умеренность не оправдались. Реальную власть перехватили крайние любители свободы, уже не считавшие нужным молчать, в первую очередь, Хуан Мартинес де Росас, ставший «душой хунты», а при нем, скромно держась в стороне, «уполномоченный по делам милиции», — Бернардо O’Хиггинс, несколько лет сидевший в имении и в городе практически не появлявшийся.

И засучили рукава. Переформировали ополчение в регулярные части, назначив командирами своих людей, установили контакт с бушующим Байресом, и даже приняли решение о свободе торговли, открыв все порты для «всех, кто приплывет с миром, желая взаимовыгодно торговать». Тем самым убедив сотрудничать даже оппонентов, потому что самые заядлые «автономисты» и самые оголтелые «лоялисты» прекращали спорить, когда речь шла о разрыве отношений с докучливым и обременительным опекуном из Лимы.

Однако лебедя, рака и щуку в одну телегу не впрячь. В феврале 1811 года скончался старый граф Матео, его заместитель, видя, что превратился в куклу, ушел из политики, и полное сосредоточение власти в руках «крайних» вызвало реакцию «умеренных». Хунта стала неработоспособна, после чего сошлись на том, что необходимо избрать Национальный конгресс, чтобы сам народ (в смысле, «весь народ», куда плебс по умолчанию не входил) принял решение о своем и «королевства Чили» будущем. Определили и дату начала выборов, — 1 марта, — и дату выборов в Сантьяго: 1 апреля, и началось.

Об агитации говорить нечего, кроме того, что была она шумна, весьма напыщена и сопровождалась эксцессами, — но это и так понятно. Равным образом, надеюсь, понятно и беспокойство наблюдавшего за всем этим кабильдо, члены которого понимали, куда начинает дуть ветер. Да и не только они: понимали и военные-испанцы, и немногочисленные, но влиятельные «лоялисты», а понимая, решили принять превентивные меры, пока дело не зашло слишком далеко.

А сказано – сделано. 1 апреля, за час до начала голосования в столице, полковник Томас Фигероа вывел на улицу 200 солдат, — «Да здравствует король! Смерть хунте!», — а полковник Диего Рейна, член хунты и начальник столичной артиллерии, поддержал его, выкатив несколько пушек. Мятеж, однако, не кончился удачей. Основная часть гарнизона подчинилась командиру, хоть и испанцу, но «крайнему», вмешавшемуся немедленно.

В конечном итоге, после пары часов перестрелки путч захлебнулся, сеньора Фигероа и сеньора Рейна, формально судив, поставили к стенке, а Мартинес де Росас, руководивший подавлением, объединил хунту с кабильдо в Исполнительную директорию, которая распустила королевскую аудиенсию как «ненужное излишество», провела выборы в Сантьяго и правила страной три месяца, до созыва сессии Конгресса.

Съезд народных депутатов

4 июля 1811 года Конгресс начал работу, но не в том составе, на который надеялись «крайние». Им досталось всего 12 мест из 42 (не прошел даже Мартинес де Росас, который, сдав полномочия, вернулся к себе в Консепсьон). По сути, формальная оппозиция, ни на что не влияющая, а Конгресс 10 августа избрал новую хунту из трех человек, умеренных и благонадежных настолько, насколько позволяли обстоятельства.

Правда, силовики, помня судьбу Фигероа и Рейна, предпочитали в политику не соваться, и тем не менее, тенденция «крайних» напрягала, ибо, поскольку в воздухе запахло реальной властью, на авансцену вышли силы, традиционно политикой надменно пренебрегавшие, да и в начале событий оставшиеся практически в стороне, потому что сразу не разобрались. Проще говоря, «Тридцать Две семьи» решили потребовали своего, а в и понимании это означало всё, и ни каплей меньше.

Впрочем, прошу прощения. Не совсем «Тридцать Две», — некоторые еще сомневались, думали, взвешивали, — но своего требовал клан Ларраин, так или иначе объединяющий девять майоратов, а это было крайне серьезно, тем более, что одним из представителей этого древнего, очень сильного клана был молодой офицер, пару месяцев назад вернувшийся из Европы и очень быстро ставший непререкаемым авторитетом среди военных, — и тут нам не обойтись без отступления, ненадолго перенесясь из Нового Света в Старый.

Скобка открывается. К этому времени «Большое американское общество» уже отладило механизмы и трудилось, не покладая рук. Одна за другой в Америку ушли две экспедиции, поднимать народ на революцию в Венесуэле, на родине полковника Миранды, которую он считал самой подготовленной для вспышки, — и обе, даром что были подготовлены отлично, провалились. Стало ясно, что наскоком не взять, необходима тонкая, кропотливая работа. Вот примерно в 1807-м внутри «Ложи джентльменов» и появилось нечто, поначалу именуемое просто «внутренним кабинетом», а года через три вышедшее на свет Божий как самостоятельная, ни от кого не зависящая «Ложа Лаутаро» с очень четкой и конкретной целью: свободу Америке руками американцев.

Ничего нового? Как сказать. И да, и нет, потому что новая структура, в принципе, принимая всех, кто достоин, гражданских брала только по рекомендации действительных членов, а действительными членами были только креолы, воевавшие в испанских войсках против французов. И не просто воевавшие, но проявившие талант, с наградами и ранениями, начавшие рядовыми волонтерами и в боях заработавшие большие эполеты.

Особое предпочтение, — после собеседований лично с Мирандой, у которого на такие нюансы был нюх, ибо и сам в молодости был таким, — максимально радикальным и отличавшимся идеализмом, но при этом высоко себя ценящим. С каждым, кто отвечал этим критериям, полковник работал индивидуально, создав в итоге своего рода созвездие талантов, — в основном, как и «джентльмены», уроженцев Ла-Платы (Хосе Сан-Мартин, Карлос де Альвеара, еще сколько-то) и Венесуэлы, чилийцев же было немного. Собственно, всего один.

Знакомьтесь: Хосе Мануэль Каррера. На тот момент 25 лет. Потомок конкистадоров. Сын самого крупного чилийского «короля меди» и «герцога золота», члена первой хунты. Красавец, храбрец, учился в Саламанке на финансиста, после прихода французов записался рядовым в испанскую армию, прекрасно проявил себя и стал сержантом, потом старшим сержантом, затем лейтенантом, и вскоре, после «случайной встречи» с Мирандой, капитаном и членом «внутреннего кабинета», а после официального объявления о существовании «Ложи Лаутаро» — одним из ее «принцепсов».

Узнав о событиях дома, рванул было за океан, но забыл подать рапорт и попал под суд, однако был освобожден и в конце июля на британском военном судне, капитан которого, сжалившись, взял его пассажиром, а потом сделал крюк из Байреса в Сантьяго, прибыл в Чили. Сразу по прибытии стал кумиром и для ополченцев, и (понятно, почему) для испанских офицеров, а «старшие» клана Ларраин, празднуя возвращение родича, посадили мальчишку за свой стол, что по тогдашним понятиям значило очень много.

Далее постараюсь суше, без объяснений, чтобы никому ничего не навязывать. 4 сентября части рождающейся чилийской армии, с участием и ополченцев (под руководством Хуана Хосе и Луиса Каррера, братьев героя), и регуляров, без единой капли крови вынесли из кабинетов «вторую хунту», вслед за чем Хосе Мигель, объявленный армией генералом, сообщил о полном разрыве Чили с Испанией. Ибо: «в Латинской Америке настала пора независимости, и никто не может остановить ее победный марш!».

Депутатов, выражавших возмущение особенно громко, примерно треть от общего числа, отправили под караул. «Болото», как всегда, прогнулось под изменчивый мир, безропотно проголосовав за предложенный «патриотами» новый состав хунты, уже третьей по счету. Очень неожиданный: только «крайние», притом, отборные, во главе с Мартинесом де Рохасом, а на следующий день поклонники «крайних», взяв под контроль второй город страны, Консепсьон, создали еще одну хунту, провинциальную, заявившую о полной поддержке переворота и подчинении новым властям, но в автономном режиме.

События рванули в галоп. Чили разорвало отношения с Перу, объявило Бурбонов вне закона, направило полпреда в Байрес, считавшийся «факелом независимости». Однако, как выяснилось, у демократии, особенно в «крайнем» выражении, есть изъян. Хунта означала законность, а в рамках законности все, недовольные случившимся, начали требовать восстановления полной законности, и пресечь это в рамках закона никакой возможности не было. А при первом же намеке на разгон «говорильни» четыре члена правительства обрушились на пятого, Карреру, твердо заявив, что нарушений законности не потерпят, — а эти сеньоры были не из тех, на которых можно давать.

Мы все глядим в Наполеоны

Такая позиция, безусловно, отвечала всем юридическим нормам, однако давала оппозиции время собраться с силами. А потому Хосе Мигель Каррера, никого ни в чем не убеждая, пошел другим путем. 15 ноября его братья, придя во главе десятка солдат, вытащили «третью хунту» на воздух, после чего молодой генерал, пренебрегая Конгрессом, созвал «большой кабильдо», избравший «четвертую хунту», на сей раз, в составе трех правителей: естественно, самого Карреры (от Сантьяго), неизбежного Мартинеса де Росаса (кроме него, Консепьсон никого в хунте видеть не хотел) и еще одного известного, но относительно умеренного «крайнего», против которого Каррера возражал, прося избрать своего брата, но не сложилось.

Несложно понять, что после такого экзерсиса о сколько-нибудь слаженной работе речи быть не могло. Хосе Мигель откровенно вел себя в стиле «упал-отжался», при этом не выдвигая никаких соображений по делу, сеньор Мартинес де Росас не собирался служить декорацией в, как он говорил, «танцульках с кастаньетами», а третьего соправителя просто бесило откровенное непочтение к нему со стороны «молодого столичного фанфарона».

В конце ноября оба заявили о невозможности работать и демонстративно вышли из правительства, после чего генерал, вопреки общим ожиданиям, к Конгрессу не обратился. И «большой кабильдо» созывать не стал. 2 декабря 1811 года, сообщив депутатам, что ему «все известно и позволять этого он не намерен», но ничего не объяснив, Хосе Мигель Каррера приказал солдатам помочь сеньорам очистить зал и объявил себя полновластным диктатором «по воле Чили и праву Высшей Необходимости».

Логики случившегося понять не мог никто. Вернее, понимали  каждый на свой лад. Ларраины, вылетевшие из Конгресса, где были в большинстве, вслед за доном Рамиро, патриархом клана, твердили: «Мальчонка свихнулся!». «Крайние», сбежавшиеся в Консепьсьон вслед за сеньором Мартинесом де Рохасом, не без оснований обратив внимание на дату переворота, вопили, что Каррера «метит в Бонапарты». «Умеренные» галдели кто во что горазд, не зная, что думать, потому что диктатор, четко заявив о независимости, больше ничего не сказал, и сообразить, что он намерен делать со страной, не было никакой возможности. А церковь просто молчала, выжидая.

Сложился пат. В Сантьяго, опираясь на большую часть силовиков, слепо его обожавших, безраздельно властвовал Каррера, окруженный самыми «ультракрайними» вроде бывшего монаха Камило Энрикеса, молившегося на бюст Марата, которым слова «независимость» было достаточно. Но и в Консепсьоне возникла хунта, возглавленная Мартинесом де Росасом, объявившая себя единственной законной властью до восстановления полномочий Конгресса, и там тоже были воинские части, пусть меньше, чем в Сантьяго, однако вполне боеспособные. Сам же диктатор не хотел гражданской войны, зато очень хотел понять, чего он, собственно, хочет, кроме независимости, а потому начал переговоры с Консепьсоном на предмет помириться, но при условии, что его власть, как главы государства, не будет ставиться под сомнение.

Коса, однако, нашла на камень. Мартинес де Росас тоже не хотел братоубийственной войны, тем паче, что шансы выиграть ее были невелики, но не желал и слышать о диктатуре, предлагая вместо нее то «триумвират», то «консулатуру», то еще что-то, и не отступая ни на шаг. И так весь декабрь, а потом весь январь, и весь февраль, и весь март, и весь апрель, — до тех пор, пока в мае военным Консепсьона, тупо ожидающим исхода переговоров, все это не надоело.

А когда надоело, они разогнали «альтернативную хунту», создали свою, из трех офицеров, а бывшего лидера под конвоем отправили в Сантьяго, на полную волю диктатора, которому присягнули. Каррера же, не зная, что делать с пленником, которому он не желал ничего плохого, в конце ноября просто выслал трибуна и главаря в Ла-Плату, в город Мендосу, где тот и умер полтора года спустя от «ипохондрии». Сиречь, разочарования в жизни.

И вот вопрос: а чего, собственно, хотел генерал Каррера? Загадка, и единственный мало-мальски вменяемый вариант ответа заключается в том, что он, в отличие от политиков (вернее, тех, кто себя таковыми полагал), твердо знал, что война неизбежна. Что болтовня болтовней, а рано или поздно вице-король пошлет из Лимы войска, и тогда что скажут ораторы? Полшестого? Нет, Чили нужна была армия, и настоящая, как в Европе, а не рыхлое ополчение, слегка разбавленное никогда всерьез не воевавшими колониальными солдатами, — и эту армию он начал создавать. Параллельно подогревая население пропагандой на тему «Отечество в опасности!», разъясняя, что в таких делах пощады не бывает никому, потому что кто не с нами, тот против нас.

Все остальное было доверено «ультракрайним», и они понемногу учились справляться и экономикой, и с прочими нужными вещами. Естественно, не забывая о главном: агитации за республику, что Каррера активно поддерживал, приняв личное участие в подготовке «Временного конституционного регламента XII года», первой конституции Чили. Вполне прогрессивной, с коллегиальным президентским советом на три года, сенатом и полным набором свобод, а чтобы «умеренные» не очень дрожали, формально «под условной эгидой испанского монарха, но не Испании». При этом, хоть и диктатура, репрессий не случилось, а кто очень сильно мешал, того доставляли в порт и сажали на борт.

В общем,  генерал утвердился. Его, пожалуй, даже полюбили. Не все, но многие. Не только армия, которая и так боготворила, но и плебс «высшего уровня», с которым он, научившись этому в Испании, где случалось общаться с крестьянами-герильерос, умел, не заигрывая, общаться на равных. Да и среди «32 семей» появилась поддержка: кланы, традиционно враждующие с Ларраинами, диктатора поддержали. Зато от Ларраинов, жестоко оскорбленных, можно было ожидать всякого. Как и от «конституционного крыла» в Консепьсоне, ушедшего в глухую оппозицию и понемногу консолидировавшегося вокруг нового лидера, Бернардо О´Хиггинса. А между тем, политическая ситуация складывалась так, что все эти дрязги могли очень противно аукнуться…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме