25022018Популярное:

Хозяева Медных Гор (16)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Нас было двое на челне

Как и предполагалось, в Чили пришла власть более жесткая, чем при добродушном «Юнгайском тигре». Неразлучные «сиамские близнецы» (даже их могилы ныне рядом, и города, названные в их честь, совсем близко друг от друга), наводя порядок, в средствах не стеснялись. Настолько, что вскоре пошли даже разговоры о «диктатуре», и в чем-то верные, — но с учетом того факта, что диктатура полностью оставалась в рамках Конституции, которую и президент, и премьер, оба законники, чтили на грани обожествления.

Спокойно вводили прямое правление, вычищали из армии «опасных» офицеров, о высылках же и речи нет: высылали косяками, всех, так или иначе причастных к событиям 1850-1851 годов, не глядя на семейные связи и вес в обществе. Больше того, подавив мелкий глупый мятеж, устроенный кем-то особо буйным 11 сентября 1852 года, отдали всех пленных под трибунал, и семерым президент меру наказания не смягчил. Ибо за дела надо отвечать.

Вообще-то в Чили, привыкшей при Мануэле Бульвесе, что глава государства, припугнув, в конце концов, милует, такое было  не принято, но победитель при Лиркае и Юнгае, герой войны за Независимости, повидавший на своем веку слишком много крови, мог позволить себе милосердие. Chuncho же и Chancho, полагая себя «Порталесом нового времени», были все таки людьми помоложе, без ореола легенды, и мягкость считали слабостью.

Впрочем, средства средствами, — любое средство, в конце концов, применяется ради достижения цели, — а цель свою Монтт (естественно, при участии Вараса) не скрывал: «20 лет покоя и труда» не были пустой предвыборной болтовней, там все говорилось по делу. Но, правда, намеками. Без намеков – в личной переписке.

«Наше благополучие обеспечено нашими товарами, необходимыми Англии, прежде всего, и другим странам Европы. Но сложности, прискорбно возникшие там, пусть и небольшие, однажды могут проявиться грозно, и если по каким-то причинам наши товары перестанут покупать, последствия могут стать для всех нас более чем скверными. Необходимо быть готовым ко всякому…»

Это из письма, датированного 8 апреля 1849 года, насчет «экономического субкризиса», поразившего Европу за полтора года до того, и выводы отсюда сделаны неубиенные: нужно свое производство, чем скорее, тем лучше, а следовательно, чем скорее, тем лучше, необходимы реформы. Да, осторожные, да, постепенные, начиная с самых назревших проблем, к которым общество готово, но необходимы. И под личным неусыпным контролем, потому что…

Еще раз из переписки: «Исключительная успешность наша в торговых делах порождает опасения. Торговый и промышленный класс склонен к упрочению, прежде всего, прибыли, далеко не всегда сообразуя свой интерес с интересом государства. Больше того, ставит свой интерес выше интереса общественного. Вот почему предпринимателей не следует допускать к прямому участию в политике. К чему может привести такое участие, ты, друг мой, видишь на примере наших несчастных соседей…»

Короче говоря, Мануэль Монтт, сам того не понимая, боялся мирового финансового кризиса, и (прекрасно понимая) коррупции, неразрывно связанной с бизнесом, если впустить его в политику, примером чему стало соседнее Перу. Именно поэтому – строжайший ручной режим, похожий, как точно отметил Эрнандо Уррутия, на «римский принципат в его лучшие годы», и поэтому же полное, базисное недоверие к либералам, уже не как к мечтателям, но как к людям со своим интересом.

А что касается реформ, так, в первую очередь, конечно, «земельный» вопрос. Тот самый, которого, как огня, боялся Порталес, видя в спешке по этой дороге прямой путь к гражданской войне, в связи с чем, смело решая самые сложные проблемы, эту тему откладывал на далекое «потом». Но теперь «потом» подступило к горлу, и откладывать уже не получалось.

14 июля 1852 года отменили майорат. 20 семейств, пережитки колониальных времен, уже висели на шее Чили пудовой гирей, тормозя экономику и затрудняя нормальную политику, ибо ничего нового не хотели. А зачем? У них и без того было все. Значительная часть руд добывалась на их землях, по их земля катились составы, они получали долю с любой прибыли, но при этом оставались балластом, надменным и капризным, ибо, истые идальго, презирали «торгашей» и жили по старинке.

Закон, разумеется, был крайне сдержанным, с массой оговорок. Никаких сотрясений основ. Никакой «земли тем, кто ее обрабатывает» (inquilinos как были голы и босы, так и остались), а только обязанность делить поместья между наследниками, наследникам же – право свою землю продавать. Так что, и ударило не по всем «герцогам зерна» и «маркизам мяса», а по ничтожному их проценту.

Больше того, и наследники, желающие что-то улучшить, и многие помещики помельче, внедрявшие в своих имениях полезные новации, были рады случаю прикупить землицы. Но все-таки «благородные доны» насторожились. Они ждали чего-то в этом духе, они, в основном, даже были «за», и тем не менее новизна оказалась неприятной. Ведь если можно нарушить нерушимую традицию в одном, значит…

Следующим шагом, в 1853-м, стала отмена церковной десятины, хотя и крайне рассердившая клир, но доспевшая не меньше, чем ликвидация «майоратов». Chuncho и Chancho вовсе не были антиклерикалами, они исправно ходили и к мессе, и к исповеди, но к церкви, как к институту, относились примерно, как покойный Порталес, — «при правильном использовании, прости Господи, чертовски полезный инструмент», — и считали излишним как перенакопление ею богатств, могущих приносить пользу государству, так и чрезмерное влияние на умы, влиять на которые следует правительству.

Безусловно, отмена десятины, усугубленная отказом восстановить в стране орден иезуитов и вернуть ему земли, еще больше насторожила purisimos (чистейших), то есть, крайних консерваторов, всегда друживших с падре, и падре попытались бодаться. Получив сдачи в виде Гражданского кодекса, узаконившего гражданский брак для не католиков, неограниченный контроль государства над образованием и подчинение священников светской власти.

Тут, потеряв в глазах «чистейших», власти, показав себя борцами с косностью, обрели некоторые симпатии в стане либералов, и эти симпатии усилил подчеркнутый отказ «сиамских близнецов» от неписаной, но устоявшейся системы «патронажа», то есть, выдвижения молодежи и не только на серьезные должности по признаку принадлежности к «хорошим семьям».

Раньше в таком подходе был смысл, поскольку подходящее для высоких постов образование получали только дети «аристократов», и к тому же ценился принцип лояльности, то есть, чтобы из «своих». Но теперь, когда ребят с образованием стало больше, появился выбор, а Chuncho и Chancho ценили сотрудников не за породу, но за талант. Разумно, с какой стороны ни посмотри, но такое пренебрежение обычаем, обижая родню, влекло за собой обвинения в персонализме и стремлении поставить себя над партией.

Порталесу было легче

В общем, Монтт и Варас, наряду с немалым позитивом, получили на свои головы и негатив. Консервативный лагерь, четверть века монолитный на зависть граниту, дал трещинки. Самые крайние  purisimos усмотрели в действиях тандема «измену священным принципам и партийным обязательствам». Либералы же, даже оценив начало реформ по достоинству, считали «сиамских близнецов» самыми крайними purisimos, поскольку те их в политику категорически не пускали.

Все эти сложности, впрочем, были естественны, даже, вероятно, брались в расчет. Во всяком случае, Конгресс тандем держал прочно, «заветов Порталеса» придерживался неуклонно, позицию свою разъяснял четко и внятно. А поскольку отдача от работы правительства (новые мосты, новые линии железной дороги, новые терминалы, ипотечный фонд, много-много начальных школ, учительские курсы плюс стабильный рост экономики) вполне устраивала всех, от кого что-то зависело, проблем не возникало.

Само собой подразумевалось, что Монтт заложит фундамент «нового консерватизма», вполне отвечающего требованиям времени, а окончательно доведет дело до ума, после чего можно будет думать о двухпартийной системе, Антонио Варас (по общему мнению историков, «человек исключительных дарований, более всего повлиявшего на эволюцию чилийской политики XIX века») в ходе своей «десятилетки».

Иного варианта просто в голову никому прийти не могло, и возражений не было. Вернее, были, но мнением либералов правительство привычно не интересовалось, тем более, что на выборах 1855 года в Конгресс оппозиция получила всего несколько мест, ворчание же в собственной фракции тандем полагал не заслуживающим внимания.

И зря. Бесспорно, рудименты прошлого, время которых минуло, но еще не кануло, purisimo в сюртуках и purisimo в сутанах, — оставались серьезной общественной силой, и сила эта, обсуждая «дела наши скорбные», приходила к тому, что Монтт уж пускай досидит, но пропускать к власти Вараса нельзя ни в коем случае. Потому что он не только продолжит «линию измены», но и за десять лет усугубит ее так, что возврата к старому доброму прошлому не будет.

Ворчали поначалу тихо, но чем дальше, тем громче, и с течением времени салонные разговоры все больше напоминали то, что в ХХ веке назвали бы «антипартийным заговором». Вплоть до готовности, как говорил позже г-н Май-Маевский, к временному союзу с Петлюрой, — то есть, либералами. Для окончательных решений и конкретных действий не хватало только повода, а когда нужен только повод, любая мелочь оказывается тем самым лыком, которое в строку.

Вот казалось бы: пустяк. Летом 1858 года некто Педро Сантелис, мелкий церковный служка в соборе Ла-Серены, потерял должность, якобы разбив камнем окно ризницы во время распития с дружками освященного вина. Так, во всяком случае, объяснял причину увольнения настоятель, вообще-то не обязанный перед кем-то объясняться.

Пострадавший, однако, не согласившись, подал жалобу на настоятеля в церковный суд, указав, что стекло разбили хулиганы, а начальство, уличенное им в краже из кассы собора, просто мстит ему за правду. И предъявив какие-то доказательства, выиграл, после чего настоятель, для которого дело приняло личностный оборот, подав апелляцию в церковный суд высшей инстанции, где решение оказалось уже в его пользу.

И тода священники, оправдавшие бедного служку (святые отцы оказались принципиальны) подали жалобу на настоятеля в гражданский суд, который, изучив дело, подтвердил их правоту, обязав церковь восстановить пострадавшего на службе, после чего дело приняло совсем другой оборот: на стороне настоятеля выступил сам архиепископ, глава всей чилийской епархии.

А тут уже началась политика. Его Преосвященству, скорее всего, были глубоко безразличны и судьба служки, и само дело, однако теперь восстанвить уволенного означало признать компетенцию гражданского суда в церковных делах, что категорически исключалось, а не подчиниться решению суда означало совершить уголовное преступление и сесть.

В конце концов, архиепископ написал открытое письмо президенту, взывая к нему, как к конституционному «Защитнику Церкви», и Монтт оказался в сложной ситуации. Как человек, политик и юрист, он полагал судебное решение непререкаемым, а неподчинение ему — наказуемым, но, с другой стороны, посадить Его Преосвященство означало спровоцировать грандиозный скандал, вплоть до раскола партии, которую он всеми силами пытался склеить.

Нет, выход, разумеется, нашелся. Chuncho принял архиепископа, уважительно с ним поговорил, успокоил, а Chаncho тем временем уговорил принципиальный padres (во имя единства Церкви Христовой) и пострадавшего служку (в обмен на должность уборщика в министерстве) отозвать иски, и все бы хорошо, но именно эта смешная история стала катализатором раскола.

Из фактического отказа президента защитить прав Церкви там, где они были несомненны, purissimo сделали вывод о «несомненном предательстве» и мир во фракции, а значит, и в Конгрессе, рухнул безвозвратно. «Чистейшие» атаковали «отступников», поддерживавших Монтта, срывали обсуждения законопроектов, учиняли обструкции, бранились в прессе, и вообще гадили, как могли. Естественно, взывая к тени Порталеса: дескать, дон Диего, которого мы хорошо знали, такого бы не допустил.

Скрывать, что теперь будет сделано все, чтобы Варас не стал президентом, теперь никто даже не думал, напротив, только об этом и вопили,но в ответ глава государства лишь снисходительно улыбался: колоссальная власть, дарованная ему Конституцией, включая полный контроль над избиркомами, делала все эти угрозы «шумом обиженных старых мальчиков», ломаного песо не стоящим, пока все остальное в порядке. Но…

Но в далеко за океаном, в Европе грянул первый мировой (вернее, «общеевропейский») полноценный экономический кризис, — тот самый, который прозорливо предвидел и опасался Монтт задолго до, — и паника в Сити не могла не ударить по Чили. Какое-то время прожить без импорта, на своем, страна еще как-то могла, но вот без экспорта, на котором стоял бюджет, никак.

А запрос на руды упал, и на зерно тоже, и на все остальное. Не совсем, конечно, упал, но цены понизились, — и как результат, зашаталось все. Торговля замерла, заводы и рудники тоже. Пошла волна банкротств, к середине 1857 года начался голод, и хотя «сиамские близнецы», подготовившие, на всякий случай, «стабфонд», как-то ухитрялись не доводить дело до края, население роптало снизу доверху, как водится, виня во всем власти.

Полный кошмар, по счастью, длился не так уж долго, всего около полугода, а потом Сити решило свои проблемы, рынок стабилизировался и жизнь пошла на поправку, но зерна негодования дали плоды. «Чистейшие», организационно оформившись, создали собственную фракцию, ultramontaneros, фактически «партию в партии», поставив перед тандемом ультиматум: или полный назад, или война на уничтожение. И безусловно, никакого Вараса после Монтта.

Коса, однако, ударилась о камень. Chuncho и Chancho были слишком опытны, чтобы не видеть, куда дело идет, и в ответ на требование purissimos сделали ответный ход, сами выйдя из партии и призвав «всех, кто смотрит вперед» следовать за ними. Ибо интересы Родины превыше частных.

26 декабря 1857 года официально заявила о себе новая, Национальная, партия, в просторечии montvaristos, то есть, «люди Монтта и Вараса». Этого ждали все, кто «не с краю», — умеренные консерваторы и умеренные либералы, желавшие спокойного развития, а не «больших скачков», — и стало понятно, что у этой партии, к тому же, опирающейся на колоссальную власть президента, есть все шансы выиграть и выборы в Конгресс, и президентскую гонку.

Мы хотим сегодня!

Ответом на такой решительный шаг стала очередная «дикая коалиция», куда более жизнеспособная, чем семь лет назад. «Старые люди» и «новые люди» из числа умеющих ждать, нашли общий язык на базе согласия в главном: Варас не должен наследовать Монтту. Разумеется, в рамках Конституции, вполне их устраивавшей, поскольку, в общем, ради них и создавалась.

Но, как водится, были и такие, кто ждать не умел и не хотел, — в основном, просившиеся домой и милостиво прощенные «люди 51 года», вроде известного нам Бенхамина Викунья Маккенна, а также familias Гайо и Матта, владельцы рудников и шахт Копьяпо, столицы рудной Атакамы, слишком недавно взлетевшие в зенит, чтобы войти в элиту, но не собравшиеся ждать милостей от природы, и потому либеральные. Аж до «регионализма», на что в Сантьяго реагировали крайне нервно.

В скобках. Резоны у людей из Атакамы были серьезные. Их провинция, недавно еще глухое захолустье, в итоге «медный» и «серебряного» бума стала одним из основных доноров бюджета, и её элиты не хотели быть дойными коровами для дотационных провинций юга. Да и оплачивать развитие портов, не имея права высказать свое мнение, считали в корне неверным. В связи с чем, требовали, как минимум, больше автономии хотя бы в экономике, — и никакими разъяснениями о «создании нации» убедить их было невозможно, а деньги и, значит, влияние их уже перешибали доходы и влияние «аристократов».

Этих Конституция 1833 года не устраивала категорически, как и Антонио Варас в президентском кабинете на следующие десять лет. Они желали всего и сразу, и меньшим, чем ее отмена, введение прямых выборов, подчинение президента Конгрессу они удовлетворяться не собирались, о чем в своей газете «Конституционная ассамблея», стартовавшей 20 октября 1858 года, рассуждали вполне открыто, как о чем-то не только актуальном, но и неизбежном.

Но газета, пусть она сто раз коллективный агитатор и коллективный пропагандист, всего лишь газета, а «непримиримые» шли дальше. В ноябре 1858 года в Копьапо, Консепсьоне, Сан-Фелипе и еще нескольких продвинутых городах, попробовавших свои силы в 1851-м, возникли ячейки participantes участников»), — сеть организации, поставившей целью не ждать выборов, а сместить Монтта силовым путем, взять власть и решить все вопросы одним ударом.

Естественно, искали выходы на Сантьяго, прощупывали почву. Правда, взгляды «участников» были настолько радикальны, что столичные либералы, враги всяких крайностей, перепугавшись, поначалу отказались даже говорить, — но, правда, позже вошли в долю, выделив деньги на оружие, не столько веря в успех, сколько чтобы в случае успеха не в стороне от пира победителей.

Не дремала, однако, и полиция. Выяснить детали ее информаторам не удалось, — конспирацию «участники» наладили недурно, — но какие-то данные о возможности превращения слова в дело просочились, а в таких случаях «сиамские близнецы» кошек за хвост не тянули. 11 декабря, когда «Конституционная ассамблея» созвала столичных либералов на митинг, а на митинге прозвучали призывы к неконституционным действиям, все участники митинга пошли под арест.

Параллельно по обвинению в оскорблении властей закрыли редакции всех оппозиционных СМИ, даже умеренных, а наутро правительство ввело осадное положение в трех «ненадежных» провинциях, выслав из страны самых голосистых. Включая Бенхамина Викунья Маккенна, самого голосистого рупора оппозиции. А также глав familias Матта и Гальо. За нарушение закона о печати и порядке финансирования прессы.

Ход, в принципе, разумный. Зная о заговоре, но не имея достаточной информации, чтобы предотвратить «революцию», правительство, по крайней мере, обезопасило столицу,  одновременно начав наращивать крохотные (всего-то 2750 штыков и сабель) вооруженные силы, постановив увеличить их в 2,5 раза. Но пресечь развитие событий в провинциях возможности уже не было. Там лавина уже катилась, и вечером 5 января в Копьяпо вспыхнуло.

«Участники» взяли город под контроль без единого выстрела, полковник Сильва, крайне непопулярный губернатор провинции Атакама, бежал с небольшим отрядом, а «главой временного правительства Республики Чили» общее собрание горожан избрало Педро Леона Гальо, немедленно начавшего создавать армию.

Потенциал имелся: в первые же два дня записалось 2000 добровольцев, и желающие постоянно прибывали. Вот оружия не хватало, но в Атакаме уже пыхтела вполне современная металлургия, не говоря уж о мастерских. Заводы начали делать огнестрел, и совсем неплохой, — в том числе даже 15 вполне современных орудий.

А самое главное, «временное правительство» получило запас времени, — подарок соратников из Сан-Фелипе, Вальпараисо и Консепсьон, тоже начавших в ночь на 6 января. Тут, правда, власти, подсуетившись, огоньки погасили в зародыше, при первых искрах, но пока суд да дело, Атакаму оставили в покое, и Гальо, с пехотой, конницей и артиллерией, занял порт Кальдера, где удалось вооружить еще несколько сот бойцов, и дальше стало легче.

Двинулись на юг, 14 марта разбили полковника Сильву при Попугайчиках (Los Loros), заняли восторженно встретившую их Ла-Серену и начали расширять зону влияния, понемногу продвигаясь к Сантьяго. И с каждой милей оптимизм нарастал, поскольку стало известно, что камрады на Фронтире, вдохновленные вестями из Копьяпо, собрав армию в 2000 бойцов, идут на Чильян.

Впрочем, как вспыхнуло, так и погасло: после первых успехов, одержанных с помощью дружественных мапуче, люди Фронтира 12 апреля потерпели поражение при Майпоне и разбежались, а ровно через две недели в Вальпараисо высадились 3000 солдат «срочного призыва», посланных на подавление, во главе с очень опытным генералом.

Противопоставить этой вполне реальной силе Педро Леон Гальо мог только 1800 хорошо вооруженных солдат плюс столько же с пиками, но весточка из-под Майпона не идеально сказалась на боевом духе, и 29 апреля около холма Серро-Гранде «революция» завершилась. Глава «временного правительства» бежал в Аргентину, в тот же день сдалась Ла-Серена, а 12 мая, после нескольких дней осады и четырехчасового штурма пал Копьяпо.

Последним отголоском стала проблема мапуче. Они, в целом, держали нейтралитет (два-три небольших клана не в счет), но когда войска, атакуя либералов, вошли на их территорию, взялись за оружие. Драка, затянувшись на два года, окончилась вничью (граница осталась прежней) и дала интересный побочный эффект, но об этом позже.

Главным же последствием стал отказ Антонио Вараса от участия в выборах. Не с бухты-барахты. По его словам, «Во имя всеобщего спокойствия и во избежание братоубийственной войны», и Мануэлю Монтту, несколько месяцев убеждавшего друга изменить решение, в итоге пришлось признать, что, видимо, да: страна перешла черту, за которой, как ни печально, в ручном режиме   не управишься.

А далее уже без проблем: после недолгих консультаций либералы, «националы» и «чистейшие» согласовали общего кандидата, спокойного, ни с кем никогда не враждовавшего сенатора Хосе Хоакина Переса, имевшего немалый опыт и массу друзей, и он, в 1861-м триумфально избранный, ибо против не был никто, сразу же сформировал невиданное ранее в Чили коалиционное правительство. Эпоха Republica Concervadora завершилась.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме