14122017Популярное:

Хозяева Медных Гор (15)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

С заранее известным итогом

Говорить, знамо дело, легко. Делать трудно. Еще труднее думать, что делаешь, и уж вовсе неподъемно убеждать в своей правоте тех, кто не хочет понять, потому что им и так хорошо, а после нас, известное дело, хоть потоп, и трава не расти. Манифест Монтта, — вернее, Монтта и Вараса, потому что Мануэль Монтт и Антонио Варас, ближайшие друзья и единомышленники, всегда работали в тандеме, — напугал многих, и в списке напуганных разбежавшиеся по норкам столичные либералы стояли далеко не на первом месте.

В отличие от благодушного генерала Бульнеса, руководившего по принципу «живи и давай жить другим», при условии, конечно, что никаких разговорчиков в строю, Chacho и Chucho (так называли в Чили сиамских близнецов) не скрывали, что намерены усилить контроль сверху за всей экономикой, а значит, и политикой. Правда, поясняя, почему, и вот тут можно только удивляться: всего лишь отслеживая тенденции соотношения экспорта с импортом и сопоставляя их с колебанием курсов лондонской биржи, два юриста каким-то верхним чутьем уловили суть того, что позже будет названо «экономическим субкризисом 1847 года», поняли, чем это может угрожать Чили, и выписывали рецепты.

Вот только воспринимать эти рецепты, хотя авторы и предлагали широкое обсуждение, оппозиция не хотела. По разным причинам, но единодушно. На севере, в «рудных» Ла-Серена и Кокимбо, самых развитых в стране и, разумеется, навзрыд либеральных, — вторая по мощи ячейка «Общества» в стране после столицы, — бизнес тяготились диктатом центра, желая сам определять, сколько отстегивать. И вообще: «Хватит кормить Юг!».

Но и на Юге, в оплоте «майоров», недовольство било через край. Тамошние скотовладельцы, хозяева бескрайних земель, — более чем не либералы, наоборот, крайние консерваторы, — тоже считали себя обиженными, пребывая в полной уверенности, что центр выделяет дотации меньше, чем мог бы, и дает льготы порту Вальпараисо в ущерб южному Консепсьону. К тому же, мощный аристократический клан Виа, повелевавший регионом еще с испанских времен и напичканный военными всех рангов, от лейтенанта до генерала, был возмущен самим фактом очередного (вопреки всем обещаниям) выдвижения кандидата от «столичных», то есть, себя, любимого, от реальной власти.

Короче говоря, нельзя сказать, что регионы не устраивала предлагаемая Монттом «свобода в порядке». Вполне устраивала. Но только если «порядок» основан на их понимании «свободы», а ждать еще десять (и более того, двадцать, потому что за Монттом явно следовал Варас), — ни-ни. И вот на этом фундаменте общего понимания того факта, что в случае победы Монтта им по-прежнему светит куковать в оппозиции, но уже в куда более строгом ошейнике, возникла диковатая коалиция «ежа с ужом»: либеральная партия выдвинула генерала Хосе де ла Крус, весьма консервативного, но популярного «героя Юнгая».

Разумеется, насчет «потом» никто не обольщался, хотя всем было ясно, что если Всевышний попустит генералу прийти к рулю, придется грызть друг другу глотки, так ведь это ж, пойми, потом. А пока что они царило полное понимание, и партнеры дружно запугивали население «абсолютной и бессрочной потерей свободы» в случае победы Монтта, «несущего стране чудовищную диктатуру».

Готовясь к выборам, стороны копили силы, стараясь, однако, оставаться в рамках приличия, хотя получалось не всегда: и либеральные, и крайне консервативные СМИ единодушно прогнозировали, что победит, безусловно, генерал де ла Крус, но «столичные политиканы путем чудовищных и бесстыжих фальсификаций отнимут у народа победу», и в стране, чем ближе дело шло к июню, становилось все более и более неспокойно, и тем неспокойнее, что уже отошла от ноябрьского шока несистемная оппозиция, разгромленная в столицк, но твердо уверенная, что смелость города берет.

На рассвете 20 апреля 1851 года, аккурат в Пасхальное воскресенье, добрых обывателей Сантьяго разбудили выстрелы. Сперва никто ничего не понимал, потом прояснилось: полковник Педро Урриола, очень известный вояка, герой всех войн, бывший депутат и даже министр, ушедший в отставку, протестуя против выдвижения Монтта, которого он, как убежденный либерал, на дух не переносил, решил менять власть. Не сам, конечно, а на пару с еще одним полковником, Хусто Артеага, тоже известным воякой и либералом. Но главное, при политической поддержке вынырнувшего из подполья Франсиско Бильбао и других самых-самых радикальных лидеров разогнанного «Общества», обещавших ему «покрыть Сантьяго баррикадами» и «вывести на улицу разгневанных 5000 мужчин».

План двух отставников был прост: поднять солдат, среди которых они были популярны, захватить казармы артиллерийского полка и заодно арсенал, располагавшийся там же, воодушевить «народным делом» пушкарей, а потом, раздав оружие восставшим массам, атаковать La Monedа и объявлять Демократическую Республику. И какое-то количество солдат на призыв таки откликнулось, — правда, значительно меньше, чем хотелось бы. После чего, план, по чести, следовало бы менять на ходу, развернувшись на резиденцию пока еще ничего не подозревавшего президента, но полковники все же двинулись к казармам, предполагая, что скоро подойдут толпы штатских единомышленников, а уж тогда пушкари перестанут сомневаться.

С толпами, однако, вышел облом. Франсиско Бильбао, абсолютно уверенный в себе (хотя, честно говоря, после ноябрьского фиаско сложно понять, с какой стати), в назначенный час, безусловно, вышел на улицу с ружьем и товарищами, — лютыми либералами Хосе Мигелем Каррера (сыном того самого, родившимся в день казни отца) и Бенхамином Викунья Маккенна, — и призвал народ. Но с удивлением обнаружил, что народ не спешит: за два часа из обещанных полковникам пяти тысяч явилось 15 активистов.

Вести такую толпу к казармам было и неловко, и бессмысленно, и пламенный трибун решил строить баррикады, как в Париже. То есть, баррикаду, поскольку в тридцать рук больше одной не построишь, — но и тут вышел анекдот: поскольку перекрывали улицу чем попало, а попали мешки с орехами, обыватели, стоящие поодаль и подбадривавшие революционеров, начали орехи растаскивать, и баррикада очень быстро исчезла сама собой, после чего революционеры тоже исчезли, решив дожидаться, чем кончится у военных.

А у военных только начиналось. Протоптавшись у казарм примерно два часа, уразумев, что подмоги нет и, видимо, не будет, выслушав мнение сеньора Артеаги, полагавшего, что солдат мало и боеприпасов тоже, а значит, надо бы делать ретираду, пока не начали бить, храбрый полковник Урриола ровно в 7 часов утра приказал атаковать.

И начался бой, длившийся, несмотря на постоянное прибытие подкреплений к осажденным, более пяти часов. Пять попыток штурма, и все неудачные, — по ходу пулю в голову получил и сам Урриола, — и незадолго до полудня, видя, что шансов никаких, а окружение вот-вот, полковник Артеага приказал бойцам спасаться, кто как может, а сам помчался в миссию США, где и спрятался.

Кто куда, узнав об исходе дела, обошедшегося примерно в 200 совершенно бессмысленных трупов с обеих сторон, помчались и гражданские лидеры, — некоторые в имения, кто-то по друзьям, а лично сеньор Бильба вскоре всплыл в Вальпараисо. По слухам, бежав из Сантьяго в дамском платье, но это, полагаю, именно слухи: едва ли пышная шевелюра и окладистая борода позволили бы дону Франсиско пройти через городские заставы в образе сеньоры.

Впрочем, неважно, — куда важнее, что 5 мая, как только известия о событиях в Сантьяго долетели до Ла-Серены, тамошние либералы и igualitares при полной поддержке всего окрестного «рудного» бизнеса создали «Патриотическое общество», объявив, что любой исход выборов, кроме «естественной и неизбежной» победы генерала Хосе Мария де ла Крус, признавать не будет.

Руины стреляют в упор

Разумеется, такая «революция» правительство не напугала, скорее, воодушевила. Оно продолжало готовить выборы, и 25 июня выборы, наконец, состоялись, и по итогам дали абсолютное преимущество Монтту. За генерала де ла Круса высказались только Консепсьон и Ла-Серена, после чего оппозиция отказалась признать выборы, как «фальсифицированные» (что, в общем, недалеко от истины, хотя и непонятно, в какой мере; вполне возможно, что Монтт, проиграв еще пару-тройку провинций, в целом, победил).

Впрочем, детали уже не играли никакой роли. 7 сентября, за 11 дней до формального объявление итогов, «Патриотическое общество» без единой капли крови взяло под контроль Ла-Серену, на следующий день создав два Consejo del pueblo (народных совета), «хозяйственный» и «военный», объявив главным Хосе Мигеля Карреру-сына, немедленно начавшего формировать «Армию Севера», командующим которой стал полковник Хосе Артеага, «герой 20 апреля», через пару недель двинувший свое небольшое (с полтысячи штыков) войско на юг, к истошно либеральному Сан-Фелипе, где поддержка уж точно была обеспечена, Ла-Серена же осталась ждать. Под общим лозунгом «Хосе де ла Крус – наш президент!», — и в напряженном ожидании вестей с юга.

А новости шли неплохие. 13 сентября Консепьсон, и без того же не очень подчинявшийся столице, официально объявил «состояние революции за справедливый подсчет голосов» и провел парад еще летом созданной армии. Очень неплохой, — пограничники, несколько регулярных батальонов, ополчение и конница союзных мапуче, — а всего около четырех тысяч штыков и сабель. То есть, почти в полтора раза больше, чем в распоряжении правительства, помимо прочего, еще и вынужденного послать часть войск (пусть и не лучших, поскольку направление не считалось слишком уж опасным) на перехват «Армии Севера».

В том, что 14 октября у Петерки «революционные» части проиграли, ничего удивительного нет: числом они, пожалуй, не уступали карателям, но с оружием дело обстояло куда хуже, а о выучке и говорить не приходится. Однако и преследовать их, в порядке отходящих назад, в Ла-Серену, победители не стали, вместо того, согласно приказу командующего, бывшего президента Мануэля Бульнеса, вновь нырнувшего в родную стихию, развернувшись на юга, где обстановка складывалась куда грознее.

Имея информацию о событиях, «президент по версии оппозиции», военный пусть и не такой яркий, как его бывший командир, но опытный и толковый, заняв несколько крупных городов, далее очертя голову не попер, а остановился, успешно укрепляя армию, и только узнав о поражении северян и приближении войск Бульнеса, выступил в поход. Реальной драки, судя по всему, он не хотел, во всяком случае, удобнейший момент для флангового удара не использовал, вместо того предложив взаимно сложить оружие и провести новые выборы, однако когда Бульнес, наотрез отказавшись, атаковал сам, войска де ла Круса не только устояли, но и контратаковали, вынудив «Юнгайского Тигра» отступить.

Далее пошла скучная батальная хроника с переменным успехом, — города брали, города отдавали, позиции оставляли, позиции захватывали, — пока южане, не спеша, но неуклонно продвигавшиеся на север, не добрались до городка Лонкомилья, стоявшего на берегу одноименной реки и превращенного по приказу Бульнеса в «Сарагосу», в честь славного испанского города, более года не сдававшегося самому Наполеону.

Вот там-то 8 декабря состоялось генеральное сражение, невероятно тяжелое, с переходом в уличные бои, завершившиеся отступлением потрепанных и деморализованных войск де ла Круса, через шесть дней, не видя возможности восстановить дисциплину, согласившегося сложить оружие и подписавшего «договор Пуапарке», признав итоги июньских выборов законными в обмен на полную амнистию всем участникам событий.

Капитуляция юга сделала положение севера безнадежным, тем более, что соседи из Атакамы, — тоже либералы, но при этом бизнес-конкуренты, тем паче, без всяких ячеек «Общества» (тамошние рудокопы были слишком забиты), — связавшись со столицей и получив «добро», за свой счет наняли аргентинцев, разбили «революционеров» при Пеньюэласе и окружили мятежный город.

Взять, правда, не взяли, получили по зубам и больше не лезли, но свободы маневра лишили, — и хотя вернувшаяся после поражения у Петерки «Армия Севера» атакамцев отогнала, вскоре подошли регулярные войска, взявшие город в осаду. И тем не менее, получив предложение капитулировать, Ла-Серена, проведя митинг на площади с участием всех, кто желал, отказалась.

Этот отказ, к слову сказать, удивил всех здравомыслящих людей. «Никто не может понять, чего они хотят, — записал в те дни капитан Карраско, один из участников осады. – Их по сравнению с нами мало, запасов у них мало, а дон Хосе отечески позаботился о них. В чем смысл?». И действительно, одним из пунктов «договора Пуапарке», — генерал де ла Крус благородно настоял на этом, а добродушный Бульнес не стал возражать, — была амнистия не только южанам, но и «всем, кто отрицал законность выборов».

Иными словами, на Ла-Серена пакт тоже распространялся, так что, ни жизни, ни имуществу осажденных решительно ничего не угрожало. И тем не менее, город, перерытый траншеями и перегороженный баррикадами, сражался, причем вместе с мужчинами, — солдатами, горожанами, шахтерами с ближних рудников, в осаждающих стреляли и женщины, и дети. Уже зная, что Юг – всё и помощи не будет, раз за разом отбивая атаки, под постоянным артобстрелом, гася постоянно вспыхивавшие пожары, город, неведомо ради чего, держался, — поражая, как уже сказано, здравомыслящих людей.

Впрочем, знай здравомыслящие люди о происходящем в Ла-Серене больше, их изумление вообще не знало бы границ. Пока igualitares во главе с Каррерой, крича «No pasaran!», отбивали атаку за атакой, полковник Артеага, их командующий, решил, что быть диктатором еще лучше. Упаси Боже, не для капитуляции, — в «Договоре Пуапарке» четко значилось «амнистия для всех, не признавших итоги выборов», и он, как участник апрельского мятежа Урриолы, под нее не подпадал, — а просто какая-то вожжа попала под хвост. Хотелось человеку быть главным, и всё.

Каррера, однако, хотя за власть не цеплялся, заявив, что человек, проигравший поход на юг, не справится и здесь, предпочел сдать власть местному, — очень уважаемому в городе негоцианту Николасу Мунисаге, — после чего обиженный полковник просто устроил путч, захватив власть, негоцианта отстранив, а Карреру посадив в тюрьму. Чуть позже, правда, выпустил, но диктатором остался.

И вот ведь непонятно, а для чего? Всего несколько дней спустя, 28 декабря, сообщив на военном совете, что поражение неизбежно, а к стенке ему идти неохота новоиспеченный napoleonito передал «диктатуру» одному из местных офицеров, под амнистию подпадавшему, а сам с еще несколькими «людьми 20 апреля» на борту бригантины Entrepenant покинул город. После чего новый «диктатор» немедленно вернул полномочия всеми уважаемому сеньору Мунисаге, мгновенно заявившему, что игра затянулась, и нашедшему понимание у большинства «приличных» либералов.

Решали, однако, уже не они. Когда дон Николас, полагаясь на свою популярность, сообщил о начале переговоров бойцам, его, при всем уважении, освистали, закидав чем попало, и бывшему любимцу с трудом удалось унести ноги. Выдержав полтора месяца осады, «плебс» и работяги с приисков хотели драться, — однако, прогнав власть, не знали, как распоряжаться властью, и как организовывать оборону тоже не знали. Они за это время научились только воевать.

Так что, отбив на  на следующий день очередной штурм, защитники строем покинули город, держа путь на городок Копиапо, — там аккурат 28 декабря началась очередная «революция» во главе с торговцем Бернардино Вараона (в нынешнем произношении, Баррахона, но давайте уж говорить, как говорили тогда), естественно, членом «Общества». О поражении южан и о ситуации в Ла-Серена он уже знал, и тем не менее, дал сигнал, поднявший несколько сотен рудокопов.

Тут уже логики не было никакой, просто No pasaran ради No pasarana´a. Правительственные войска, заняв 31 декабря пустые траншеи Ла-Серена и дав себе пару дней отдыха, двинулись на север, 8 января при Линдеросе легко разбив похожее, скорее, на толпу ополчение Копьяпо и заняв город. Революция закончилась. То ли две, то ли три тысячи настоящих буйных похоронили. Президент Монтт, полномочия которого уже никто не оспаривал, раздав слонов (аресты, сроки, расстрельные приговоры, на основе «Договора Пуапарке» замененные изгнаниями), мог приниматься за работу.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме