12122017Популярное:

Хозяева Медных Гор (14)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Неугомонный не дремлет враг

…И вот теперь, наконец, правительство встревожилось. Оно совершенно не опасалось импотентных говорунов-либералов, вновь по старинке именуемых pipiolos, и оно не видело особой опасности в митингах «плебса», слушавшего пустоватые утопические речи, зовущие ко всему хорошему без какой-то реально опасной конкретики. Это если по отдельности.

Но вот подчинение либералам многочисленного и очень активного «Общества» уже внушало серьезные опасения, а потому все споры на «верхах» умолкли. Консерваторы сплотили ряды, уже почти не споря насчет кандидатурв Монтта, и даже церковь, считавшая его, убежденного католика, но не фанатика, «досадно светским», это решение поддержала, просто потому, что лучшего варианта не было.

Строго говоря, не было и формальных поводов для опасений. В успехе , учитывая, что избиркомы формировались из людей ответственных и сознательных, а утверждались президентом, власти не сомневались, — но обстановка напрягалась. Либералы, впервые за 20 лет чувствуя себя силой, явно намеревались идти напролом, при необходимости продолжая политику иными средствами, а igualitares, взятые ими под полный контроль, обеспечивали им поддержку «улицы», и не только в Сантьяго, — а потому в июне шеф столичной полиции распорядился внедрять в «Общество» осведомителей и оперативно отслеживать тенденции.

К августу 1850 года, когда собрания, непременно завершающиеся многолюдными шествиями, стали повседневной рутиной, накал настроений стал таким, что струна уже не могла не порваться, — и 19 августа порвалась, казалось бы, по совершенно ничтожному поводу. Всего лишь очередное мероприятие. Как всегда, в парке, под открытым небом. Правда, многолюдное (800 душ), но невинное. На тему льготных кредитов, очень спокойное: «царило подлинное братство, не было классов, все были братья, ремесленники, пролетариат».

И возник маленький конфликт: кто-то узнал в соседе личного куафера сеньора Монтта, после чего, как бедолага не доказывал, что тоже рабочий сферы услуг и право имеет, его вытолкали. Дав мимоходом пару тумаков. А он вернулся с нарядом полиции, и наряд задержал того, кто ударил, велев остальным расходиться и не нарушать. Что поделаешь, президиум законопослушно объявил финиш, народ начал растекаться, задержались человек 15-20, главным образом, лидеры, чтобы обсудить случившееся, и тут, откуда ни возьмись, налетела туча народа с палками, молотками и даже ножами.

Начали бить. Полицейские, надзиравшие за собранием, заступились, тоже получили по мозгам, засвистели, вызывая подмогу, сбежались и расходившиеся люди, — и в результате девять хулиганов, крепко помятые, оказались в кутузке. Где выяснилось, что они, во-первых, переодетые солдаты, а во-вторых, ничего личного, начальство велело.

Случись такое в наше время, диагноз «провокация» был бы очевиден, но в ту наивную эпоху так не изощрялись. Просто сеньор Мануэль Бульнес, человек до последней косточки военный, всегда действовал прямо и руководство силовых структур подбирал по себе. А шеф полиции, получив указание, решил, не мудрствуя лукаво, кого-то тупо, в лоб и по лбу, запугать.

И зря. Эффект оказался предсказуемо обратным, особенно после суда, на котором прокуратура пыталась обвинить в хулиганстве руководство «Общества». То есть, не пыталась, а даже преуспела, — всем выписали штрафы, — но у публики мнение возникло вполне однозначное: в igualitares потоком пошли даже те, кто обычно держался от политики в стороне. Как работяги («Наших бьют!»), так и («Мы с народом, мы за народ!») так и либеральная фракция Конгресса в полном составе, и очень скоро в «Общество» записались почти три тысячи человек, то есть, 4% населения столицы, или 15% взрослых мужчин.

Такое не могло не вдохновлять на великие дела. Причем, всех. Даже профессор Ластаррия, либерал осторожнейший, бушевавший исключительно намеками, 26 августа, открыто писал в дневнике: «Тысяча воодушевленных граждан на обычном собрании! Улица запружена до отказа! Да! Это общество – единственное орудие оппозиции, и это мощное орудие!». А если уж люди такого чекана так злоупотребляют восклицаниями, можно только представить себе, что творилось парой уровней ниже. Не факт, что 1793 год в изложении месье Гюго, но уж дух 1848 года веял отчетливо, и если в столице ситуация еще как-то более или менее держалась в рамках, то в провинции она шла в галоп.

Особенно шустро колесо Истории крутилось на севере, в городе Сан-Фелипе, центре провинции Аконкагуа, где «Общество» работало особо настырно, а местные либералы полностью подмяли его под себя, совершенно отбросив социальный вопрос в угоду политике. Властям было неуютно, и власти реагировали, сперва закрыв газету, а затем и лидера ячейки, некоего сеньора Лару, позволявшего себе раскачивать лодку, вовсе не видя берегов.

Разумеется, начался скандал. Столичные соратники митинговали, столичные либералы вынесли вопрос о «тирании в Аконгуа» на обсуждение Конгресса, и 21 августа разгоряченная недавним «избиением младенцев» нижняя палата 26 голосами против 21 осудила действия властей Сан-Фелипе, постановив привлечь их к суду. Естественно, сенат, где ненадежных не было вовсе, 13 сентября это решение не утвердил, и тем не менее, поражение правительства, первое после Лиркая, было налицо, и войска, выведенные в день обсуждения на улицы, только подчеркивали, что власть боится.

А когда, решив сделать шаг навстречу, правительство все же сменило проштрафившееся провинциальное начальство, масло в огонь потекло бурными струями. Митинги, манифестации, листовки, и все это в жестком, наступательном тоне, а в Сан-Фелипе, где на носу были выборы, дело и вовсе шло к победе либералов, представителям же властей оставалось только расклеивать плакаты, от имени «всех добропорядочных граждан» призывавшие власть «утихомирить опасных крикунов, потерявших чувство меры».

Ответом на что был все более злой смех и разговоры о том, что в разговорах нет никакого смысла, ибо в некоторые мозг понимание можно вбить только свинцом, и эти искры, доносясь до столицы, падали на горючую почву: La Barra, и ранее не ласковая, теперь и вовсе рубила наотмашь, полностью отрицая, что реформы могут состояться любым путем, кроме вооруженного.

Ибо: «Революции всегда имеют социальны. Подлинные революции свершает народ, которого до сих пор в Чили вроде и не было. Что даст нам революция? Всё. Простые, либеральные и равные для всех законы и возможности… развитие просвещения, промышленности и нравственности. Так вперед же!», — и никаких гвоздей. Сомненья прочь, возьмемся за руки друзья…

Такое развитие ситуации, как ни странно, придало властям уверенности: лавировать им было куда труднее, чем принимать жесткие меры, к тому же, генерал Бульнес и на войне любил действовать не упреждение. И когда поздно вечером 20 сентября, сразу после очередного, вовсе уж подстрекательского выступления La Barra, 87 ведущих либералов в глубокой тайне собрались, чтобы официально утвердить коллективное вступление в «Общество», правительство решило, что время пришло

По Сантьяго пошли аресты. По спискам, давно уже готовым и выверенным. На сей раз били по штабам, за решеткой оказались влиятельные люди, к такому обращению не привыкшие, но, в основном, изымали офицеров, на которых имелись доносы по поводу «симпатий», и среди них аж полковник, командовавший Национальной гвардией провинции Сантьяго.

Но мы поднимем гордо и смело…

«Улица» между тем накалялась до самого яркого красна. Вновь, идя навстречу чаяниям масс, вспомнили о «социальном вопросе». Вновь пошли в народ с лозунгами, сделавшими бы честь и мятежным рабочим июньских (1848) баррикад в Париже. Открыто заговорили даже о грядущей Демократической Республике Равных. И все это прилюдно, страстно, зажигая «плебс» не на шутку.

14 октября по столице промаршировала колонна, какой город еще не видел, за полторы тысячи душ. В ногу. Левой, левой, левой! «Во главе, — указывает очевидец, — сам Бильбао… в голубом фраке и белых брюках (символ мира, небесный символ, подобный голубю), и как апостол, хранящий тело Христово, он нес хоругвь – “древо свободы”, вышитую цветным бисером».

За властью не заржавело. 25 октября мэрия увеличила штрафы за несанкционированные шествия, предписав «Обществу», — разумеется, «во имя свободы и прав человека», — с 1 ноября пропускать на собрания всех, кто пожелает, а не по членским билетам, как было заведено. Это означало, что отныне мероприятия превратятся в хаос, поскольку из провинции уже привезли несколько сотен inquilinos, получивших от своих «майоров» приказ во всем подчиняться властям и бить всех, на кого укажут.

Лидеры «Общества» направили протест, настаивая, что стремятся «лишь просвещать угнетенный народ, но не вводить его в грязную политику». Но, конечно, не помогло, а потому, когда стало ясно, что не помогло, крепко посоветовавшись, решили, что отступать некуда, в пришло время показать властям, что с огнем не шутят.

И показали. 28 октября, за двое суток до Часа Х. По мнению некоторых историков, на улицу вышло четыре тысячи активистов, как если бы в нынешней Москве два миллиона. С жесткой, предельно политической повесткой дня и максимально резкой резолюцией: «Нет кандидатуре Монтта, долой Republica Concervadora!». Это уже был прямой вызов, с элементами провокации: даже романтичный сеньор Бильбао заявил, что «если власть пошлет войска, мы встретим их букетами цветов, но этих букетов будет шесть тысяч, и они будут грозны».

В сущности, «Общество», вернее, оседлавшие его либералы, откровенно шли на обострение, и чем дальше, тем меньше оставалось шансов его избежать. А роль триггера сыграли события в том самом Сан-Фелипе, где тучи уже сгустились дальше некуда, потому что бывшие власти, крепко обижавшие тамошних igualitares, по сравнению с новыми, пришедшими на смену, казались белыми и пушистыми.

«Новая метла» либеральничать с либералами даже не думала. Проведя несколько совещания с силовиками, она известила столицу, что «в случае беспорядков могут быть сложности, поскольку солдаты полностью разложены агитацией оппозиции», приказав надежным офицерам выставить патрули, и если что, дополнительных указаний не ждать. А затем распорядилась снять с офиса «Общества» национальный флаг над зданием, по причине наличия на белой полосе надписи «Да здравствует Демократическая республика! Война тиранам!», определив этот факт как глумление над национальной символикой.

Разумеется, оппозиция пыталась возражать, но некий Луис Лара, один из лидеров, был тут же арестован, а когда другой активист, Бенито Кальдера, пришел с группой товарищей к казармам требовать свободы узнику, арестовали и его, после чего весь «плебс» Сан-Фелипе сбежался к казармам кто с чем и пошел на штурм, при полном непротивлении военных. Арестованных вызволили, на их места водворили «новую метлу», приказавшую солдатам открыть огонь, по ходу слегка пырнув его ножом, а заодно и шефа полиции.

Наутро, 5 ноября, объявила о себе «революционная хунта» в составе того же Лары и двух офицеров, представлявших полностью поддержавший «Общество» гарнизон, — и в столицу помчался нарочный с письмом. Ни в коем случае не резким, напротив, весьма миролюбивым: Лара и Кальдера, зажиточные, всеми уважаемые сеньоры, видимо, сами испугались джинна, вылетевшего из бутылки, вместе с прочими «приличными людьми», просили немногого. Всего-то свободы для Лары и Кальдеры под залог, амнистии участникам беспорядков, да еще дозволения «Обществу» нормально «просвещать угнетенных».

Вполне очевидная, даже понятная слабость. Но слабых бьют. Видя, с кем имеют дело, власти стали крайне жестки. Президент Бульнес передал власть в провинции местному военному начальству, тот мобилизовал надежные части, а затем, несмотря на готовность мятежников вести переговоры, сообщил в Сантьяго, что «бунтовщики ни на какие переговоры не идут», а стало быть, силового варианта не избежать, и запросил помощь войсками.

Между тем, отсутствие полной информации сыграло злую шутку с оппозицией в Сантьяго. Точно зная только, что «наши в Сан-Фелипе легко взяли власть» и «армия с нами», даже самые аккуратные и взвешенные либералы сочли, что час настал, и стало быть, «Вперед, вперед, сыны Отчизны». 6 ноября, — в Сан-Фелипе как раз клянчили компромисса, — La Barra опубликовала манифест «Основы реформы», по сути, призывающий читателей к оружию. Однако уже на следующий день президент объявил осадное положение, и полиция прошлась частым гребнем, забирая и увозя всех сколько-то известных агитаторов, горланов и главарей, не глядя на степень радикальности.

Затем появились военные патрули. Расклейщики крепили на стенах плакаты, извещающие население о запрете «Общества равенства» с разъяснением: «Оппозиция с каждым днем все сильнее подтачивала основы порядка… Она проповедовала войну бедных против богатых, угрожая принести беды, сравнимые с бедами Французской революции… Правительство не позволит существовать очагу восстаний и революций, не позволит проливать кровь».

Короче говоря, Сантьяго превратился в нечто похожее на него же, но 123 года спустя, и точно так же, как 123 года спустя сопротивления практически не было. Вопреки обещанию Франсиско Бильбао «вывести шесть тысяч людей с оружием», что-то похожее на какие-то  стычки случилось только в рабочих предместьях, но там солдаты быстро и даже без крови навели порядок, разогнав три сотни мастеровых.

Самому Бильбао удалось сбежать, и он еще какое-то время, примерно с неделю, выпускал листовки типа «Наше общество запрещено, но оно будет жить!.. Мы продолжаем непреклонную войну с деспотизмом!», но потом, убедившись, что стал гласом вопиющего в пустыне, наглухо ушел в подполье. Туда же ушел и Сантьяго Аркос ушел в подполье, но 23 ноября его взяли.

Правда, как и прочую «чистую публику», долго держать не стали, просто выслали, — «плебсу» же, даже зажиточному, пришлось посидеть дольше, а 28 ноября из Сан-Фелипе пришло сообщение о полном подавлении мятежа, причем без огня и крови: хунта распустила сама себя, приказав сложить оружие. Как писал испанский посол, докладывая Мадриду, «К счастью, этот народ не привык к революциям. Власть, уверенная в своих силах, отказалась от переговоров и потребовала сдачи, после чего мятежники уже не смели возражать».

В общем, никто не смел возражать. Во всяком случае, в тот момент, — слишком жестко и напористо действовало правительство. 14 декабря Конгресс, уже полностью очищенный от «причастных к беспорядкам» либералов, подтвердил роспуск «Общество равенства», после чего, отметив «полное спокойствие мудрого чилийского народа», отменил осадное положение и вернул стране демократию. Вновь разрешили выходить даже La Barra, ставшей теперь очень шелковой и неинтересной, но попытку нескольких igualitares в феврале 1851 года воссоздать организацию, пресекли круто: сходку разогнали дубинками, всех участников арестовали и оштрафовали на кругленькие суммы.

И всё? Нет, не всё. Больше того, совсем не всё. Теперь-то, когда победа Мануэля Монтта на июньских выборах была обеспечена, — президент, разослал по регионам установку: «Действовать в полном понимании того, что сеньор Монтт — единственный кандидат, способный обеспечить стране порядок и развитие», — как раз и пошли самые ягодки. Ибо, после появления в печати манифеста «20 лет покоя и труда», — по сути, программы назревших, актуальных, постепенных и очень хорошо продуманных реформ, — объединилось необъединимое.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме