12122017Популярное:

Хозяева Медных Гор (13)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Чилийское чудо

Триумф при Юнгае изменил многое. Чили стала безусловным гегемоном региона, хотя в тот момент еще не собиралась этим пользоваться: людям из Сантьяго более чем хватало, что соседи поднимутся не скоро, и они решали куда более серьезные вопросы, которых было немало, и вот ведь нечастый случай: практически все в, так сказать, позитивном русле.

Оценив случившееся, европейские государства стали рассматривать Чили как серьезную силу, и с этой силой, поскольку всерьез заниматься зоной Пасифика «большие братья», занятые кто в Алжире, кто в Индии, кто в Мексике, еще не могли, следовало дружить, ибо там было много всякого, весьма и весьма интересующего Старый Континент.

Например, медь. Она всегда была «козырем» Чили, и всегда шла нарасхват, а тут еще нашли новую, и начался «медный» бум. Плюс серебро. Тоже «козырь», но потом отошел на второй план, ибо жилы истощились, однако в Атакаме обнаружились месторождения покруче прежних, и к «медному» буму добавился «серебряный», аж до уровня «серебряной лихорадки».

А еще селитра, внезапно ставшая «международным стратегическим сырьем», — и бум. А еще гуано, лучшее из известных тогда удобрений — тоже в Атакаме, — и бум. И наконец, нашли уголь, много, и ничем не хуже английского. Настолько не хуже, что правительство сократило закупки угля в Англии, перейдя на свой, и вместо руды начало экспортировать металл.

Ну и, конечно, зерно. И ячмень. И мука. Все это издавна уходило, сколько ни предложи, а сейчас требовалось еще больше, больше, больше, — приходилось распахивать целину, — потому что в Австралии и Калифорнии началась «золотая лихорадка», там росли города, а дешевле, удобнее и качественнее, чем Чили, в зоне южного Пасифика не поставлял никто.

Короче говоря, рынок подбирал все. Нарасхват. С руками, — и просил еще. С задатком. В основном, конечно, английский, однако на особых условиях, и чем пытаться пересказывать, лучше, наверное, предоставлю слово Хью Макферсону, представителю одной из британских оптовых фирм в Сантьяго, так будет и проще, и короче.

«Здесь, в Чили, — писал он в 1845-м кому-то из деловых партнеров, — есть отличие от других американских стран. С властями сложно договариваться, они выписывают лицензии, не соглашаясь на компромисс, даже если речь идет о личной заинтересованности. Они избегают брать в долг, а если берут, очень кропотливо изучают условия. Больше того, они сами ставят условия, соглашаясь допускать наши капиталы лишь в долевом соучастии. Вам, в Буэнос-Айресе, видимо, трудно это понять, но для нас такое положение дел стало привычным, и мы работаем так, как будто работаем в Европе».

Действительно, в это время Чили не знала ни коррупции, ни черных схем, ни безоглядного погружения в кредиты, настаивала на совместном бизнесе, и не позволяла на себя давить, а если кто-то все же пытался, власти немедленно искали альтернативный вариант. Скажем, когда в 1842-м категорически не подошли предложения Сити насчет очень нужной железной дороги, — первой в Южном полушарии, — правительство президента Мануэля Бульнеса (генерал Прието, отбыв второй срок, уже ушел, передав пост «герою Юнгая») просто отдало концессию янки. Тому самому м-ру Уилрайту, который хорошо и на хороших условиях обеспечил страну пароходами, — как ни сердились в Лондоне.

И после этого, если англичан что-то интересовало, они уже не упрямились: медь, и серебро, и селитра, и гуано, и зерно, — только акционерные общества, с равным участием англичан и чилийцев, как государства, так и частников, при полном взаимном интересе, но не навытяжку. И торговый флот в доле, и банки тоже совместные, при участии чилийских партнеров. Давить не хотели, потому что и так профит получался немалый, а флот и армия работали в других местах.

В итоге: как минимум нулевой баланс экспорта и импорта, а как правило положительное соотношение доходов и расходов, новые торговые договоры, спокойные условия  кредитов, совсем без которых, конечно, не получалось, — и рост. Неуклонный, требующий новых рабочих рук, а отсюда, начиная с 1845 года, поток колонистов, заселявших целинный юг. Но не абы каких: ставку делали на немцев, и не просто немцев, а с деньгами, готовых начинать сразу, по новейшим технологиям и без кредитов. Но, конечно, при полном освобождении от налогов на 12-20 лет. И в общем, к середине пятого десятилетия века никто не оспаривал, что Чили на континенте – «номер 1».

Странно? Нет, не странно. Тем более, не чудо. Просто исключительно удачное стечение благоприятных обстоятельств, исключительно удачно использованных. В отличие от Бразилии, компактная территория и более-менее однородное население. В отличие от Аргентины, относительная равномерность развития регионов и отсутствие внутренних склок. В отличие от Перу и Боливии, практически никаких «родимых пятен» колониального прошлого, кроме разве что «майоратов» и вообще помещиков, царей и богов в своих усадьбах, но и тут нашли противоядие. Вернее, нашел Порталес, но подобранная им команда очень последовательно следовала наработкам покойного лидера.

А наработки, в сущности, были простые. Даже никаких «завещаю вам, братья». Просто указания, данные в рабочем порядке: за счет «правильно организованной крупной торговли» строить свою финансовую систему, создавать свой капитал, его силами создавать свою промышленность, чтобы не стать сырьевым придатком, поменьше лезть в долги. Ну и насчет коррупции: «Честь и слава чилийскому чиновнику, обогатившему себя, получив от иностранца деньги в знак благодарности. Позор и тюрьма ему же, если это пошло во вред Чили».

Чего уж проще? Проще некуда. Хотя нет, есть куда: сейчас наша опора – те самые «граждане с 500 песо годового дохода» и выше, которым есть, что терять, которые хотят стоить больше, остальные пусть сидят тихо. Прочие же проблемы, в которых дон Диего разбирался плохо («аграрного вопроса» он вообще боялся, как огня, считая, что любая попытка его решить кончится бедой), Порталес считал нужным просто «заморозить до времени, которое само подскажет».

То есть: дают наши «бароны» зерно? Дают. И много. Экспорт «старые хозяйства» обеспечивают? Более чем. Ну, значит, и не надо на них обращать внимание, пусть живут как хотят, лишь бы в политику не лезли (а они и не лезли, скучно им было), — ну а чтобы inquilinos (равно как и городской «плебс») вели себя прилично, всячески баловать церковь, а уж она, матушка, их в узде удержит.

Скажете, в теории красиво, но как на практике? Люди, что с ними поделать, слабы, тем паче, если не держать в ручном режиме. И не поспоришь. Как правило. Но все-таки, не всегда, — команда, созданная доном Диего, включая и его оппонентов, отдадим ей должное, целых десять лет, все последние годы президента Прието и оба срока президента Бульнеса, предложенный им курс выдерживала. Пусть и с поправками на «слаб человек».

Вот только время, оно не стоит на месте. Чем крепче вставало на ноги Чили, чем больше крутилось денег, чем шустрее бегали паровозы, чем гуще стоял дым над фабриками и чем шире раскидывалась новая распашка, тем больше откуда ни возьмись появлялось новых «граждан с 500 песо и больше», и они начинали требовать своего. Насчет этой проблемы дон Диего говорил только, что когда-нибудь это обязательно случится, и тогда будем думать. Но он был мертв, а с мертвым не посоветуешься; решать приходилось живым.

Эстафета поколений

Примерно в 1846-м, когда стало ясно, что блаженный покой эпохи президента Прието и первой каденции президента Бульнеса уже не так стабилен, что новые вызовы уже потихоньку звучат, в кулуарах, дотоле монолитных, начались мелкие, еще не очень заметные разногласия. Часть «старых консерваторов», включая главу государства, полагала, что от добра добра не ищут, машина, как говаривал дон Диего, работает, а стало быть, ничего менять не надо, поскольку любые перемены влекут за собою непредсказуемость.

Понятная позиция. Другая же, и числом, и удельным весом не слабее группа тех же «старых консерваторов», напротив, стояла на том, что от прогресса не уйти, объективную реальность на кривой козе не объехать. И поскольку «время, которое само подскажет», похоже, пришло, значит, нужно начинать какое-то движение, чтобы заранее оседлать пока еще только наметившуюся волну. В первую очередь, — раз уж самим трудно разобраться, — понемногу выпуская на сцену молодежь, которая и побойчее, и поумнее, и ей, в конце концов, жить.

Естественно, речь шла о «своей молодежи», из хороших консервативных семей, сорвавших приз в 1830-м, и естественно, по воспитанию и духу эти юноши были абсолютными консерваторами. Однако не чурались и новых веяний, ловили летевшие из Европы свежие ветры, сравнивали и приходили к выводу, что пришло время перемен, а стоять на месте ни к чему, потому что застой, пусть и очень комфортный, пагубен. Юноши, так сказать, обдумывали житье.

Ну как юноши… 23-30 лет, по тем временам, взрослые люди, уже пробующие силы на госслужбе, даже успевшие себя неплохо зарекомендовать. И хотя «заскорузлые», включая президента, ворчали, влияние их укреплялось, потому что эти «дети своих отцов» понимали многое, чего не понимали прошедшие свое звездное время папеньки. Кучкуясь вокруг газеты El Cemanario illustrado, они понемногу оформлялись в команду, имевшую даже и лидера – относительно молодого, немногим старше их Мануэля Монтта, estrella en ascenso, которого многие уже называли «Порталесом новой эпохи».

Действительно, «восходящая звезда», чистила себя под покойного дона Диего, которого считала учителем, наставником, идеалом, и не скрывала, что видит себя его наследником, призванным проводить реформы, которые непременно провел бы кумир, не сними его Судьба с доски так рано. Вперед и только вперед, непременно «размораживая», но умеренно и аккуратно, с прицелом на годы и годы, — именно в этом ключе трудился сеньор Монтт, возглавив министерство просвещения и юстиции, специально «под него» выделенное старшими товарищами из МВД. Весьма успешно, кстати сказать, — и потом, пойдя на серьезное повышение (МИД и МВД в одном флаконе), шел тем же курсом, подтягивая в структуры людей, которым безоговорочно верил, вроде своего ближайшего друга Антонио Вараса.

Короче говоря, «старшие» готовили «звезду» в преемники «национальному герою», и хотя многие «старики» сомневались, из своего круга выделить кого-то, кто мог бы стать безусловным лидером, у них не получалось, — никто не хотел уступать, — а среди «детей» лучшей кандидатуры, чем Manuelito, не было. В этом сходились все.

Имелась, однако, и другая молодежь. Кто-то из старых либеральных семей, не ограничившийся папиными наставлениями, кто-то из «новых 500 песо в год», — и они тоже они обдумывали вопросы, которых раньше не было, и у них уже были варианты ответов, отличавшиеся как от родительских, так и от предлагаемых «реакционной» El Cemanario illustrado.

Этим «детям своих отцов», нащупывая совсем новую дорогу, в отличие от «команды Монтта», не у кого было спрашивать совета, кроме иностранцев, обитавших в Чили. Не всех, конечно, а самых просвещенных и активных, а таких было немало. Скажем, француз-экономист Курсель Сеньель, венесуэльский биолог Андрес Бельо или «аргентинский кружок» во главе с Доминго Сармьенто, о котором подробно рассказано в «ла-платском цикле» и его неизмеримо либеральная, с совершенно новыми идеями газета El Progreso.

Да и свои авторитеты имелись, вроде профессора Викторино Ластаррия, автора нашумевшей книги «Исследование о социальном влиянии Конкисты и колониальной системы, установленной испанцами в Чили», в которой эзоповым языком, но очень прозрачно указывалось, «кто виноват». Он стремился воссоздать почти умершую либеральную партию, и делал ставку на свежую кровь. А что основанные им газеты власти время от времени закрывали за наезды на церковь, так это только добавляло интерес, и свежая кровь, типа Франсиско Бильбао, первой «жертвы режима», отчисленного из универа за критику той же церкви, к нему льнула, хоть и поругивала за осторожную умеренность.

Как водится, обсуждали, что делать. Как водится, приходили к мысли, что так жить нельзя, что конституцию пора переписывать, а еще лучше, принимать совсем другую, в духе времени. Чтобы у президента поменьше власти, чтобы не два срока подряд, чтобы латифундисты, majores и помельче, перестали быть «солью земли», чтобы (главное!) социальные лифты открылись не только для «проверенных лиц», но и для «достойной молодежи из простых семей». Ну и полный обязательный набор: расширение избирательных прав, свобода печати, просвещение в массы и так далее, и тому подобное.

Вот эти ребята, из очень хороших семей, объединившись в «Клуб реформ», — весьма дорогое (5 реалов вступительный взнос и 8 реалов ежемесячно), далеко не всем доступное удовольствие, — занимались болтовней на всякие крамольные темы. Поначалу не спеша, но чем дальше, тем больше себя раззадоривая и пламенея, поскольку все торопились жить и все спешили чувствовать, чтобы потом не было стыдно за бесцельно прожитые годы, а если конкретно, чтобы не пропустить на самый верх сеньора Монтта сотоварищи, ибо все понимали: если дон Мануэль станет президентом, им ничего не светит еще десять лет.

Поэтому пытались объединяться, создавать союзы, но без особого успеха, рискнули и митинговать, агитируя «плебс», потому что сами по себе были так слабы, что даже бдительная полиция внимания не обращала, — для начала, на пробу, против церкви, потому что наезжать на правительство было страшновато, — но поскольку это было вопиющим нарушением правил игры, правительство за такое арестовывало. Да и «улица», с которой, сами не зная, как подступиться, пытались заигрывать, не очень понимала, чего хотят от нее и что хотят объяснить эти чисто одетые, завитые и надушенные господа, легко выбрасывающие в ресторанах деньжищи, на которые работяга может прожить неделю.

Однако чем ближе подползали выборы, тем сильнее обострялись настроения, мозги туманились, руки чесались, и тут, весной 1850 года, в Сантьяго возникла новая организация. Казалось бы, очередная однодневка, но, вопреки всем прогнозам, не скончавшаяся, подобно предшественницам, через пару месяцев, а совсем наоборот.

Оно ведь как. История,  дама с заскоками, цену себе знающая, непредсказуема. Иногда бывает, вроде и все предпосылки сложились, и по всем признакам вот-вот должно рвануть, ан нет: день за днем, и ничего. Тягучая инерция берет свое. А бывает, казалось бы, бабочка, крылышками бяк-бяк-бяк-бяк, сядет на спину верблюду, и мощный зверюга падает на колени. То есть, про бабочки, я, конечно, загнул, одна бабочка весны не делает. Но вот две бабочки – уже сила.

Дружба великая и трогательная

Смешно спорить с тем, что нельзя объять необъятное, и все же:  мучит необходимость ужимать текст. Можно, конечно, ограничиться минимумом. Вернулись, дескать, из Европы «А» и «Б», основали то-то и то-то, тем и ограничившись, и для справочника более чем достаточно, — но я-то пишу не справочник, а…

Впрочем, хрен его знает, что я там пишу, главное, что таки да: в самый разгар бурлений на тему «Перемен требуют наши сердца» в родные пенаты вернулись Сантьяго Аркос и Франсиско Бильбао. Второй – уже известный диссидент, по нынешним меркам, «христианский социалист», побывавший за вольнодумие под судом, а в Париже окончательно ушибленный революцией 1848 года, которую видел воочию, первый же просто мажор из очень хорошей семьи, еще ничем себя не проявивший, но именно он привез Книгу.

Ага. С большой буквы. И неважно, что дома, в la belle France, месье Ламартина за его «Историю жирондистов» с грунтом мешали, — дескать и то не так, и это не этак, — важно, что в Чили она стала бомбой. Как писал очень видный либерал Бенхамин Викунья Маккенна: «Грянул гром. “Жирондисты” стали пророческой книгой, почти Евангелием, а Ламартин полубогом, сродни Моисею». На ее страницах, как и в книгах сверхмодных тогда романтиков типа Виктора Гюго и Эжена Сю, тосковавшая по откровениям молодежь нашла все, чего не могла найти дома, —  герои прошлого стали примерами, которым, уважая себя, просто нельзя было не подражать. Даже в мелочах, не особо разбираясь, кто там был жирондистом, кто монтаньяром, а кто и вовсе «бешеным».

Так что, как когда-то в Париже внезапно объявились «Аристиды» и «Анаксагоры», в Сантьяго возникли собственные «Бриссо», «Вернио», «Сен-Жюст» и даже «Марат», стайками ходившие за Бильбао и Аркосом, быстро ставшими кумирами и вожаками. Да и как могли не стать, если, кроме полного понимания, куда идти, еще и «одевались во фраки с золочеными пуговицами, сшитые по моде “а ля Робеспьер”; носили низкие фетровые шляпы в стиле Демулена, белые узкие штаны, символ крайнего республиканизма. Длинные волосы покрывали их плечи в стиле романтизма»? Это убивало наповал.

Близкие друзья, ребята были, тем не менее, изрядно разные. Бильбао, уже тертый жизнью мечтатель, романтик и утопист, автор крамольной брошюры «Анализ прошлого и программа его разрушения», которую власти сожгли, но «Самиздат» вовсю тиражировал, мечтал о «Свободе в равенстве и равенстве в свободе», то есть, мире равных и свободных собственников, управляющих собой на основе «истинно христианского отношения друг к другу». Разумеется, путем революции, однако через «сознание людей и их совесть».

Аркос же шагал куда шире. На первый взгляд, обычный afrancesado, — «офранцуженный», — модник и бабник, обожавший эпатировать общество рассуждениями о «святой гильотине», в узком кругу он оказывался дельным молодым человеком. Считая делом своей жизни перелицевать Чили по канонам, завещанным великим Фурье, в его понимании, «величайшим колоссом XIX века», он, в отличие от автора «фаланстеров», был уверен, что одним лишь примером каши не сваришь. О нет, не сваришь!

«Нам нужна энергичная, мощная, быстрая революция, которая срубит под корень все беды, от которых происходит бедность, невежество, деградация населения… Только она может землю и скот у богатых и распределить их среди бедных, возместив, однако, собственникам стоимость того, что у них отняли… И долой центральную власть, вся власть общинам». То есть, в общем, чистой воды прудонизм, хотя о Прудоне отзывался свысока, типа, ну да, толковый мужик, — но не Фурье.

Этот тандем оказался именно тем, чего не хватало «рассерженной молодежи», и не только ей. Покрутившись какое-то время в «Клубе реформы», Аркос быстро пришел к выводу, что тамошнее «шумим, братец, шумим» абсолютно несерьезно и в марте 1850 года ушел, уведя группу самых яростных молодых штурманов будущих бурь, создав собственное Sociedad de la Igualdad («Общество равенства»), объявившее, что ему не по пути с либералами, вечными лузерами, которые постоянно проигрывают, потому что очень далеки от народа, а без народа, ради которого, в сущности, все, ничего не добьешься.

Размежевались, стало быть. И от слова тотчас перешли к делу, организовав «хождение в народ». Разумеется, не совсем уж в бедняцкие предместья, а в ремесленные кварталы, где обитал истинный, в его понимании, народ, «стоивший» 200, 300 или 400 песо в год, хотя, в принципе, примкнуть и участвовать не возбранялось никому. Даже оборванцев принимали дружески. Ибо, говорил Аркос, «Пришло время, когда рабочий класс приобретает осознание своей силы и власти».

Стоп. Несет. Поэтому, цыц, песня, и максимально сжато. Аркос оказался идеальным «мотором», Бильбао – идеальным агитатором, их окружение лучилось энергией, и все пошло очень быстро. Уже в начале апреля вышел в свет первый номер El amigo del Pueblo (привет гражданину Марату!) с программной статьей: «Мы обратимся к народу и будем действовать через народ. Мы верим в победу принципов социальной республики, в светлое будущее для рабочих… Мы во весь голос провозглашаем революцию и принимаем звание революционеров… Но мы ненавидим революцию за насилие, наша единственная цель – это прогресс идей и прогресс жизни людей в мирных условиях».

Вроде бы, скромно. Протест на полусогнутых. Но ведь раньше ничего такого не то, что не было, никто в Чили ничего подобного даже не представлял. Речь впервые шла о создании «партии нового типа», со своим уставом, чем-то типа программы и даже гимном (то ли «Марсельеза», то ли еще не написанный «Интернационал»), ставившей целью не дорваться до власти, а полностью изменить фундамент общества, тем паче, звавшая к сотрудничеству «плебс», и это привлекало.

Если на первое заседание пришло только шестеро, в том числе, два богатых ремесленника, читавших газеты и решивших посмотреть, что да как, то уже через пару месяцев на акции Общества стекались сотни «плебеев», а летом igualitares считали себя уже 600 человек в нескольких городах. И не только справных хозяев, но и тех, кому нечего терять, кроме своих цепей. Тем паче, что в новой организации читали бесплатные лекции по самым разным наукам и рассказывали много такого, что всякому любопытно знать.

«Популярность обрушилась на нас, как дождь в солнечный день, — писал много позже Сантьяго Аркос, — мы не предполагали такого, но еще меньше могли мы предполагать, что у популярности есть изнанка. Ведь мы были так неопытны», — и действительно, события уже вырвались из-под контроля, подчиняясь, по Пушкину, «силе вещей», и подчеркнутое стремление «Общества» избегать политики, погрузившись в социальные вопросы, как залог «моральной революции», разбилось об эту непреодолимую силу.

Не призывая восставать и крушить, «Друг народа» активно атаковал, по по выражению Бильбао, «церковную Бастилию», размещая все более резкие материалы, и в конце мая, когда дон Франциско опубликовал острый памфлет «Бюллетени духа», грянул гром: церковь официально объявила о его отлучении, запретив верующим общение с ним. По меркам тогдашней Чили, такой памфлет был серьезным уголовным преступлением, и чтобы не попасть под репрессии, руководство «Общества» приняло решение закрыть газету, что и случилось в начале июня. Но параллельно проявился еще один конфликт, менее громкий, и вместе с тем, куда более глубокий.

Невероятная, стремительная популярность организации, ее массовость, естественно, привлекли внимание либералов, увидевших шанс повысить свое, совсем небогатое влияние на общество. В «Общество» хлынули «приличные люди», доселе его «не замечавшие» (на ранних этапах туда шли только самые отпетые радикалы). Возникло «политическое» крыло, требовавшее включиться в реальную борьбу за власть, а не заниматься «пустыми мечтаниями», и это крыло, знавшее толк в интригах, набирало влияние.

Под его контролем оказалась новая газета, La BarraПрут»), почти не интересовавшаяся социальными проблемами, разве что на уровне риторики, зато наотмашь критиковавшая власть и почти открытым текстом призывавшая к баррикадам. Аркос, видя это и попытавшись пресечь — «В политике верховодят только богачи, им неинтересны нужды народа, которым они хотят воспользоваться», — при всем своем авторитете ничего сделать не смог, в итоге, отойдя в сторону.

С этого момента началась «аристократизация», что отразилось даже в лозунгах. «Нас называют социалистами, — заявляло новое руководство, — нас подозревают в желании поднять восстание против церкви и государства, хуже того, в подстрекательстве против богатства и смущении бедности несбыточными посулами. А между тем наша цель – всеобщее благо!».

Правда, «плебс» не уловил, да и не мог уловить, эту смену курса, он по-прежнему шел за «Обществом», даже с еще большим энтузиазмом, потому что простое и ясное «Вот прогоним плохую власть, станем хорошей властью, и всем будет хорошо» звучало куда понятнее странноватых утопических идей, но само «Общество» изменилось. Эксперимент провалился. Организация «нового типа» превратилась в обычную для тех времен «конспирацию», нацеленную на «революцию» в латиноамериканском понимании этого слова. Впрочем, справедливости ради, отмечу, что новая программа, во всяком случае, была, как минимум реалистична. Она не забивала мозги словесами, а звала к действию, объясняя, как и зачем…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме