17112017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (75)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Денег нет. Держитесь!

Итак,   Сельман ушел, но кризис остался. Налоги упали на 40%, банки закрыты, инфляция, золото почти на нуле. Правда, в новом кабинете — люди с хорошей репутацией, и даже не только свои. «Рока, — пишет Фелипе Луна, — понял, что продолжать править, опираясь только на одну политическую силу, уже не получится, что власть должна использовать и другие силы, принципиально ничем от партии власти не отличающиеся, а лишь выражавшие интересы других лиц». Поэтому пригласили к сотрудничеству даже Гражданский союз, и сеньор Митре, за 10 лет оппозиции соскучившийся по игре престолов, согласился, что работать вместе, коль скоро расхождений нет, лучше, чем враждовать.

А вот сеньор Алем согласия не дал. На разговор-то пришел, но по итогам консультаций новый президент, Карлос Пеллегрини сообщил коллегам: ничего не получится, дон Леандро – не партия, а сплошная эмоция. Что, кстати, было чистейшей правдой: длиннобородый немолодой романтик, которого многие называли «Дон Кихотом», искренне, как через столетие его дальний родственник Эрнесто Гевара по прозвищу Che, мечтал о счастье всем, сразу, поровну, и чтобы никто не ушел обиженным, и компромиссов не признавал.

Впрочем, обошлись и без него. Ввели «чрезвычайное экономическое положение». Плохо в этом разбираюсь, но исследователи уверяют, что с большим пониманием. Организовали внутренний краткосрочный займ. Послали ходоков в Лондон, просить беспощадный Сити о реструктуризации долгов, получив отказ, пригрозили взять кредиты в Париже и Берлине, — и (чудо из чудес!) таки смогли заставить Бэррингов и Ротшильдов пойти на свои условия. С пояснением: «Вопреки нашим правилам, как исключение. Не будь это Аргентина…»

В целом, режим жесточайшей экономии и контроля над финансами, без льготы даже считавших себя неприкосновенным иностранным компаниям, вплоть до железнодорожных. Жесткая проверка законности продажи земель. Штрафы за неуплату налогов. Заморозка престижных строек. Ограничение всевластия иностранных компаний , — и разумеется, прекращение безоглядных приватизаций, в некоторых случаях, даже с ренационализацией. Ибо: «Если нет необходимости участия государства в экономической жизни, оно не должно этого делать, но когда необходимо – обязано». И все это работало, однако быстро только кошки родятся, а выборы-1892 приближались, и «консерваторы» понимали, что балансируют на тоненькой ниточке.

Во-первых, разговорчики в строю шли даже в самой PAN (Национальной автономистской партии), — партайгеноссе из Байреса увидели шанс выйти из-под контроля провинциалов. В партии возникла «модернистская линия», со своим кандидатом в президенты – Роке Саэнсом Пенья, военным с легендарной биографией и широкими взглядами (имя называю специально, поскольку это важный узелок на будущее), а во-вторых, готовился к реваншу Гражданский союз, в январе 1891 года выдвинувший самого Бартоломе Митре в паре со стареньким Бернардо Иригойеном.

И это было опасно для стабильности, ибо такой тандем двух крайне авторитетных политиков сам по себе символизировал объединение против олигархии двух основных «исторических течений» страны: дон Бартоломе – «отец либерализма», унитарий, победитель Росаса, а дон Бернардо – «федералист» и «автономист», в юности  служил Росасу, дружил с Альсиной, чтил их память и примыкал к «автономистам».

Такая парочка могла смести любых ставленников «консерваторов», и Рока, тогда глава МВД, понимая это, решил идти путем мягкой силы, предложив Митре стать кандидатом не только Гражданского союза, но и rocistas, на что Митре немедленно согласился. Он очень хотел власти, не хотел беспорядков, и его от «консерваторов» теперь, в сущности, не отличало ничто, а в том, что взамен пришлось отказаться от тандема с доном Бернардо и взять в напарники кандидата от новых «союзников», — так это ж политика, это всякий поймет.

Однако всякий не понял. Наоборот, большинство в Гражданском союзе восприняло такую новость, как оскорбление. «Митристы»-то, вполне умеренные и аккуратные, в очередной раз поддержали своего кумира, но в целом партия обвинила Митре в «персонализме» (работе только на себя), в котором он сам ранее обвинял всех подряд, и раскололась на «меньшевиков» (Национальный Гражданский союз) и «большевиков» (Гражданский Радикальный союз), пошедший за сеньором Алемом, заявившим, что любой честный человек «радикально и непримиримо» против всяких закулисных сговоров.

Разумеется, как только раскол оформился, выяснилось, что PAN выдвигать сеньора Митре от себя не готова, — вернее, готова, но на таких условиях, которые ему не подойдут, — и неважно, что там кому гарантировал сеньор Рока, потому что главное – съезд. Так что, обманутому экс-президенту оставалось утешаться тем, что это ж политика, всякий поймет, а кандидатом власти стал Луис Саэнс Пенья, старый юрист, видный деятель «католической» фракции, очень хотевший стать главой государства, но совершенно не имевший команды.

Это вполне устраивало генерала Року, приставившего к старику своего верного человека в «вице» и подарившего список будущего кабинета, — и тем более устраивало, что старик был родным отцом Роке Саэнса Пенья, лидера «модернистов», который, узнав, что папенька вышел на дистанцию, из уважения к родителю снял свою кандидатуру. В общем, политика, она самая.

Очень своевременные террористы

Ювелирная сия комбинация сделала позиции «консерваторов» практически неуязвимыми. Одним махом с доски слетел и опасный Митре, и раскольники в собственных рядах, — а радикалов («партию улицы», как их презрительно именовали в высшем обществе) всерьез не принимали. И зря. Проведя в июле съезд, Гражданский Радикальный союз утвердил кандидатуру не Леандро Алема, чего все ожидали, а старика Бернардо Иригойена, после чего «партия улицы» пошла в народ, и началось то, чего в Аргентине еще никто не пробовал — первая в ее истории настоящая избирательная кампания.

Неделя за неделей, месяц за месяцем сеньор Алем мотался по стране, не пропуская ни одной провинции, ни одного большого города, не брезгуя навещать и маленькие, и работал с избирателями напрямую, представляя кандидата (сам дон Бернардо, очень дряхлый, почти не ездил) и программу. Очень короткую: власть должна исходить от народа, быть ответственной перед народом и, главное, нравственной, — то есть, по сути, пустые слова, — но его везде встречали с интересом, а провожали аплодисментами.

И популярность партии росла, хотя, по сути, Алем не предлагал ничего конкретного, — чистая проповедь морали, без которой власть не власть, а дерьмо, к честным выборам и к соблюдению прав человека, что, по сути, только лозунги, потому что жизнь не формула, — он обладал ораторским талантом, умел зажигать массы, а главное, верил в то, что говорил. А люди это видят и ценят.

Так что, турне вызвало большой энтузиазм во внутренних провинциях. У партии появились ячейки не только в столице, но и на большей части территории страны, и самую сильную из них возглавил Иполито Иригойен, не родственник, просто однофамилец дона Бернардо, зато племянник сеньора Алема, который его очень любил и с юных лет везде продвигал. Человек интереснейший, для нашего повествования весьма важный, но давайте персональное дело изучим позже.

Успех радикалов оказался настолько впечатляюще неожиданным, что сеньор Рока встревожился. Он понимал необходимость смягчать подходы, он готов был уменьшить суммы избирательных технологий, а в Байресе и вообще играть по-честному, он не возражал делиться постами и кормушками с людьми, мыслящими конструктивно, но стоять у руля по его мнению, должны были «консерваторы», и никто больше. Тем паче, что не отдавать же «элите» власть кому-то, не имеющему никакой внятной программы, кроме проповедей про мораль и нравственность.

А потому 2 апреля 1892 года, — всего за неделю до выборов, — МВД сообщило, что раскрыт «ужасный заговор»: по данным полиции, некие  злодеи, предположительно, итальянские анархисты (тогда это было модно) готовят покушение на президента Пеллегрини и кандидата в президенты Саэнса Пенья, «дабы погрузить страну в хаос». И что самое страшное, эти ужасные люди, представьте себе, предположительно связаны с «одной из партий, претендующих на участие в выборах президента».

Естественно, было введено осадное положение, а лидеры радикалов, в первую очередь, сеньор Алем, оказались за решеткой «для проверки некоторых не вполне очевидных обстоятельств». РГС после такого сюрприза, как говорится, «поплыл», — ну и, ясное дело, 10 апреля сеньор Саэнс Пенья (кстати, искренне поверивший в существование заговора) одержал триумфальную победу, причем голосование и подсчет провели очень чисто, без обычных фокусов. Ибо зачем?

Вскоре после этого, помурыжив для порядка с месяцок,  арестованных радикалов выпустили с извинениями, они (включая сеньора Алема) даже избрались в Сенат, а сеньор Пеллегрини, узнав, что никакого заговора не было, подал в отставку, — не столько в знак протеста, сколько обидевшись, что его не включили в игру, — но коллеги уговорили его отбыть срок до конца. Так что, новый президент принес присягу без всяких переходных периодов, 12 октября.

Ну и. Очень старый и очень достойный человек. Юрист экстра-класса. Богобоязненный. С принципами. Считал себя «свободным от любых обязательств перед закулисными кукловодами». В целом, продолжал политику Пеллегрини, — никаких новых долгов, никаких уступок шантажистам, кто бы и как ни давил, — и к середине 1893 года страна пошла на поправку.

Медленно, тяжко,  кризис уходил. Но чем больше выздоравливала экономика, тем больше трясло политику. Так или иначе решив общую задачу, большие люди начали решать свои частные проблемы, и тут уж старый, не по условиям игры властный президент с его старомодными взглядами только докучал. А потому его просто не слушали, — благо, повторяю, команды у него не имелось, — а если и слушали, то поступали по-своему, и неразбериха сползла в провинции, где подтасовки стали покруче, чем при Сельмане.

Ко всему этому глава государства не имел ни малейшего отношения, однако в глазах прессы виноватым неизменно оказывался он, и сеньор Саэнс Пенья, злясь на полное неуважение к себе начал понемногу бунтовать. Раньше он покорно утверждал министров, предлагаемых генералом Рока, а теперь начал тасовать кадры сам, пробуя все новые и новые комбинации, и раз за разом убеждаясь в том, что его все равно никто не слушается. После чего внезапно сделал ход конем, предложив портфель министра обороны (с функциями премьера) своему бывшему ученику Аристобуло дель Валье, в котором не сомневался.

А тем временем радикалы без дела не сидели. После великого кидка на президентских выборах сеньор Алем уже совершенно не сомневался, что легальным путем прийти к власти невозможно, ибо «консерваторы» не для того власть взяли, чтобы отдавать народу, который дон Леандро боготворил. А раз так, то, стало быть, остается только «революция», — причем, в его понимании она означала даже не крайнее средство исправления искажений закона, а некую бесконечную дорогу, двигаясь по которой можно постоянно очищать систему от людей аморальных и безнравственных.

Революция в рамках закона

Готовились тщательно. Учитывая опыт Парка, согласились, что в столице начинать нельзя. Потому что удар по центральной власти в столице – это переворот, который не признает страна, и будет гражданская война, которая не нужна решительно никому. А вот если начать в провинциях, где много народа обижено на беспредел, совсем иное дело.

Далее начались разногласия. Военный министр дель Валье предложил «юридический план»: взять власть на местах, где были подтасовки, а он организует вмешательство центра для проверки итогов выборов и арбитража. Тогда провинциальные Ассамблеи будут распущены, пройдут новые выборы, под его присмотром, и – алле ап! — три четверти страны у нас.

Иполито Иригойену, лидеру самой крупной провинциальной организации (Буэнос-Айрес) этот план понравился. А вот бескомпромиссный Леандро Алем настаивал на «национальной революции». достигнув которой, можно резко изменить систему. Коротко: берем власть на местах и маршируем на столицу. Это уже не переворот, а воля всей страны. Совсем иное дело. Сил хватит, оружие есть, — а дон Аристобуло, фактически главнокомандующий, поможет. И никак иначе, потому что шанс уникальный, а что незаконно, хрен с ним. Это ж политика.

В итоге, проругавшись несколько дней, не договорились. Впервые, — раньше слово дона Леандро всегда было последним и решающим. Оскорбленный Алем хлопнул дверью, крикнув на прощание что-то типа «ну-ну, давайте, а я посмотрю!», Иригойен же и дель Валье, согласовав детали, приступили к делу. И дело пошло.28 июля радикалы легко, без капли крови взяли власть в маленькой провинции Сан-Луис. 30 июля восстала большая, сильная и богатая Санта-Фе. Правда, не без труда, с боями, потому что там (редкий случай) губернатор-«консерватор» победил на выборах честно, — но 4 августа победили.

А в провинции Байрес и вовсе прошло идеально: 8000 прекрасно вооруженных (дон Иполито, человек не бедный, продал одну из своих эстансий) бойцов взяли под контроль все 82 населенных пункта, а 8 августа под радостные вопли населения заняли и провинциальный центр, Ла-Плату, взяв в плен второго по влиянию лидера «консерваторов», экс-президента Карлоса Пеллегрини. При этом Иригойен категорически отказался объявлять себя временным губернатором, ибо: «Мы восстали, чтобы убрать незаконную власть, но не для того, чтобы создавать другую, такую же незаконную. Если я стану губернатором, то окончательным, после выборов».

В любом случае, первый акт отыграли по графику. Теперь, согласно партитуре, предстояло играть соло военному министру. И сколько ни умолял, ни требовал, ни настаивал, ни убеждал сеньор Алем, заклиная делать переворот, сбрасывать милого, но бестолкового деда, выгонять консерваторов и строить светлое будущее, с народом и для народа, Аристобуло дель Валье стоял на своем: нет. Власть в стране не берут путчем. Уже готов законопроект, я переговорил с коллегами, большинство в Сенате у нас, с нижней палатой работаю, люди Пеллегрини растеряны, людей Роки, чтобы заблокировать голосование не хватит, так что, все пройдет как надо, — и страна наша.

Переубедить своего лучшего и единственного друга, практически брата, дон Леандро в этот, действительно, судьбоносный момент, вновь не сумел, — и чуть позже дель Валье сам пояснит свою позицию, отвечая на вопросы студентов юридического факультета, которым руководил: «Я мог сделать все, о чем просил Леандро, но тогда разве бы я посмел после этого преподавать вам право?».

Учитывая нравы и понятия эпохи, в общем, логично. Нелогично другое. Подав в Конгресс законопроект, неформально одобренный президентом, и проследив за утверждением его в Сенате, военный министр с функциями премьера, вместо того, чтобы дождаться голосования в нижней палате, 10 августа отправился в городок Темперли, где расположилась повстанческая армия, общаться с единомышленниками. И совсем нелогично, что в тот же день Иполито Иригойен по просьбе сеньора Пеллегрини отпустил пленника в столицу, к больной жене, взяв только слово не заниматься политикой.

Зачем? И зачем? Совершенно непонятно поныне, но уже тогда было ясно, что это ошибка, цена которой окажется высока. И действительно, 11 августа, пользуясь отсутствием «министра-председателя» сеньор Рока и сеньор Пеллегрини, естественно, нарушивший слово, сумели, побеседовав с каждым депутатом наедине (слабости каждого они знали прекрасно) убедить нижнюю палату слегка изменить текст законопроекта о  вмешательстве. Всего-то-навсего убрав из формулировки «вмешательство в связи с нарушением выборного законодательства» слово «выборного», а тем самым, превратив законный протест граждан в мятеж.

Ситуация зависла. На следующий день, спешно вернувшись в столицу и не сумев переубедить депутатов, дон Аристобуло сообщил офицерам-радикалам, просившим дать «красный сигнал», что «беззаконие порождает хаос» и подал в отставку, а дон Леандро, оставшийся в Темперли, потребовал, чтобы племянник срочно объявил начало «революции в национальном масштабе» и вел войска на беззащитную столицу.

Разговор вышел намного тяжелее прежних, . Иригойен очень любил дядю, с детства равнялся на него, и Алем любил племянника, как сына, но дон Иполито давно уже руководил своей организацией единолично, и после провала Парковой Революции пришел к выводу, что дядя, гениальный трибун и партийный организатор, в условиях вооруженной борьбы меньше, чем ноль.

Кончилось чуть ли не ссорой. Как ни горячился пламенный идеалист, позиция практика, — «Мы правовое государство, а не Венесуэла, где министров назначают пушки, и нельзя подавать пример. Пропасть в два прыжка не перепрыгивают Мы поставим свои условия, и нам пойдут навстречу», — не менялась ни на йоту. Больше того, племянник, в свою очередь, потребовал, чтобы дядя послал в провинции приказ начинать переговоры.

Однако об этом, в свою очередь, не хотел и слышать закусивший удила дядя. 14 августа, через два дня после отставки дель Валье, сеньор Алем послал в Росарио, столицу провинции Коррьентес, где его влияние было безгранично, телеграмму с указанием начинать. Не что-нибудь, а то самое. «В национальном масштабе». Что и было сделано в тот же день, — после чего из Росарио в Темперли полетела телеграмма: спешите, мы ждем, Viva ls Revolucion Nacional!

Завещаю вам, братья

Реакцию Иригойена на очевидную попытку поставить его перед фактом, — дескать, — Революция только начинается, не помочь нашим людям прямая измена! – можно представить. На сей раз ссора вышла без «чуть ли». После отказа Иполито от участия в «авантюре» с дополнением, что «мальчишеские эмоции опять превратили революцию в государственное преступление, обреченное на разгром», дон Леандро кинулся было в драку, но сдержался, ограничившись яростным «Негодяй!», и через покинул город, недели на две выпав из виду. С этого момента ГРС   раскололся на «практиков», ориентировавшихся на Иригойена, и «романтиков», считавших его предателем, а дона Леандро святым.

Личная ссора, впрочем, вскоре сошла на нет, «великая взаимная привязанность, — пишет Хосе Мадеро, — естественным образом преодолела гнев, но политически с этого дня каждый из них шел своим путем. Встречи их стали редки, до самой смерти Алема они виделись не более десятка раз, но Иригойен в течение всей жизни никогда не критиковал дядю, отзывался о нем с высшим уважением и требовал того же от всех остальных».

Как бы то ни было, Иполито Иригойен начал переговоры. С позиции силы, но без шантажа, — и кое-каких уступок добился. «Революция» в провинции Буэнос-Айрес решением Сената была признана «законным протестом», итоги выборов на нескольких участках власти обещали пересмотреть, и 25 августа областной комитет Радикального гражданского союза принял решение сдать оружие и распустить ополчение по домам.

«Итоги, — размышляет Густаво Менендес, — трудно охарактеризовать одним словом. По-видимому, революция в провинции Буэнос-Айрес была побеждена, но радикалы провинции победили. Или, во всяком случае, на тот момент именно так это выглядело». Правда, на первых порах победители, решив показать характер, устроили небольшие репрессии, — но именно небольшие. Кого-то закрыли на пару недель, кого-то на пару месяцев, Иполито же Иригойена и самых близких к нему людей выслали в Монтевидео, позволив вернуться лишь в декабре.

Как по мне, достаточно мягко. А вот во «внутренних» провинциях, где повстанцы взяли власть или были к этому близки, наоборот. Там разгоралось все ярче, — без плана, без связи, без организации, с минимальным вооружением, — но этого требовал в телеграммах и письмах дон Леандро, чей авторитет в глубинке был непререкаем. Сверх того, повстанцы подхватили лозунг о «национальной революции», а 7 сентября восстал и Тукуман. Что было уже не просто ошибкой, но ошибкой фатальной. «Национальная революция», то есть, мятеж против центральной власти Конституцией рассматривался, как государственное преступление, без малейших трактовок.

Так что, очень скоро мощная армия двинулась на подавление, и легко справилась, 21 сентября задавив мятежный Сан-Луис, 25 сентября – Тукуман, а на следующий день были окончательно разбиты повстанцы в Санта-Фе. В состоянии мятежа оставался только Коррьентес, — вернее, его столица, Росарио, куда 24 сентября, спрятавшись под мешками с углем, прибыл лично Леандро Алем, принятый населением как герой и немедленно, — всенародным вече, — провозглашенный временным президентом всея Аргентины и главкомом Народной Армии – 6000 стволов. Правда, не у всех и без арты, зато с ВМФ – команда малого крейсера Los Andes, стоявшего в порту Росарио, арестовала капитана и присоединилась к восстанию «С целью защиты прав народа и борьбы против существующего в стране режима диктатуры».

Тем не менее, ситуация была скверной. Подавив мятежи в провинциях, лично генерал Рока двинулся на Росарио, и после поражения Los Andes, пытавшегося остановить доставку к городу войск в тяжелом речном бою у Эль-Эспинильо правительственные войска блокировали город с реки и суши, предъявив ультиматум: капитуляция или тотальная бомбардировка. Принимать решение «президент» предложил народу, и народ, какое-то время покричав, пришел к выводу, что шансов выстоять нет, и если Рока обещает, что расстрелов не будет, значит, так тому и быть.

Расстрелов и не было. 1 октября, войдя в Росарио, генерал Рока приказал арестовать всех активистов (примерно 800 человек), в том числе дона Леандро, просидевшего на нарах почти полгода (всех остальных выпустили гораздо раньше), а затем уехавшего в Байрес, сказав на прощание огромной толпе сторонников, пришедших его проводить: «Ничто не потеряно, храбрый мои друзья. Нас можно сломать, но согнуть не под силу никому».

Красиво. Но все-таки поражение есть поражение. Оно угнетает, и партия радикалов вошла в период кризиса осмысления. Почему так получилось, что дважды, имея все козыри на руках, в итоге проиграли? Чего все-таки хотели? Чего хотеть теперь? Искать ответ оказалось сложно, тем паче, что «консерваторы» все же переломили хребет кризису, и коррупция в том масштабе, который был при Сельмане, ушла в прошлое. Кое-что, конечно, осталось, но аккуратно, не дразня людей, — а Европа по-прежнему готова была покупать все, что производит Аргентина, в любых объемах, — и «улица», получив возможность жить сколько-то нормально, уже не хотела драться за журавля в небе.

Все это давило. Аристобуло дель Валье и Леандро Алем продолжали  какую-то организационную работу, воссоздавая разбежавшуюся по углам партию, что-то писали, где-то выступали, куда-то успешно избирались, но 29 января 1896 года дон Аристобуло скоропостижно скончался у себя в кабинете, на кафедре права, после чего дон Леандро, оставшись совсем один, жил уже  как-то по инерции, а 1 июля года   застрелился прямо на улице, в экипаже, оставив щемящее завещание:

«Я перестал чувствовать свою нужность. Моя вера, моя идея, мой опыт, сам я – лишние в новом времени, я не ощущаю его зова, и я не хочу быть обузой тем, кто продолжит мое дело. Уйти нужно вовремя, в этом счастье личности, живущей не для себя, но ради счастья людей. Я знаю, что идущие мне на смену найдут все ответы и победят, и уходя, завещаю им одно: лучше пусть сломают, чем согнут».

Впрочем, люди уходят, а жизнь продолжается. Президент Луис Саэнс Пенья по-прежнему пытался ни от кого не зависеть,  однако своих министров он уже не контролировал вообще, и тасовать кабинет ему было не из кого. Случайная фигура, он больше не был нужен, и когда в середине января кабинет подал в отставку, старый человек, узнав, что идти в министры не хочет никто, 22 января положил на стол заявление, встреченное «низами» равнодушно, а «верхами» с облегчением. Новый президент, до корня ногтей человек Роки, даже не скрывал, что на высоком посту всего лишь проводит курс генерала. В Аргентину пришло «второе издание рокизма». Не худшая из возможностей, но уже едущая с ярмарки…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме