18112017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (74)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Винтовка рождает власть

Через несколько дней после погрома на съезде, Аристобуло дель Валле и Леандро Алем (они всегда действовали вместе) вместе с другими приняли решение о восстании, как «единственном пути обуздания власти, потерявшей связь с народом». Но если восстание, значит, нужны военные, и не простые, а с большими эполетами. Надежных же генералов в своем кругу не было, зато в кружке сеньора Митре – через край. Правда, сам дон Бартоломе уехал лечиться в Европу, но из Европы очень кстати вернулся один из самых близких к нему военных, очень авторитетный генерал Мануэль Кампос. С ним связались, и он ответил тотчас: «Я с вами, только позовите».

Параллельно вели легальную работу в массах для преобразования организации в партию с очень короткой (сугубо для первого этапа) программой: «путем выборов или прямых действий покончить с издевательством жадного и подлого правительства над правами людей», — и сама жизнь подыгрывала. Уже в январе 1890 года рухнули крупнейшие банки страны, и грянул дефолт со всеми его неприятными прелестями.

Банкротства. Паника. Взлет цен. Нищета еще вчера неплохо стоявших на ногах людей. Тысячи обманутых пайщиков. И в итоге, — El Nacion, — «Позор на улицах Буэнос-Айреса с каждым днем принимает все более отвратительные формы, но власти и акционерные общества не принимают никаких мер. Сотни нищих и бродяг копошатся в мусорных ящиках у гостиниц в поисках пищи, как собаки. Жалкие голодные матери с пересохшими грудями спят прямо на улицах».

В такой ситуации люди перестали верить власть абсолютно. Местные выборы 2 февраля не состоялись. Вообще. То есть, состоялись, но на участки пришло 147 человек на весь город, сплошь из самых богатеньких, что было гораздо хуже, чем вообще ни одного, и та же El Nacional подвела итог: «Это не выборы, а эпитафия избирательному закону. Покойся с миром, дорогой друг».

Теперь президента Хуареса Селмана ненавидели все, до последней выгнанной из дома, ибо нечем кормить, собаки, и митинг 13 апреля, на котором было объявлено об учреждении партии Гражданский союз, оказался невероятно многолюдным, более 15 тысяч человек. Манифест подписала вся оппозиция, от и до, справа и слева, даже ненавидевшие Хуареса Сельмана «рокисты». Католики и антиклерикалы. Старые и молодые. Легенды прошлого и «завтрашние люди».

Затем состоялось огромное шествие, — в первом ряду, взявшись за руки, несоединимое: Митра, Алем, дель Валле, Эстрада, другие лидеры, ранее даже не здоровавшиеся, а за ними людская река, на глазах превращавшаяся в море. В итоге, не менее 30 тысяч портеньос заполнили улицы центра. Такое Аргентина увидела впервые, и это впечатлило. Напуганный президент Сельман распустил кабинет и пригласил в министры людей, ни к каким аферам не причастных. Но терапия помочь уже не могла: Леандро Алем, избранный президентом Гражданского союза, объявил курс на вооруженное восстание.

В конце мая «союзники» сформировали Революционную хунту, военным отделом которой стала «Ложа 33», средние и младшие офицеры, по которым кризис тоже больно ударил. Они гарантировали Алему поддержку практически всех частей гарнизона, кроме кавалерии, и курсантов Военного колледжа. С полковниками работал генерал Кампос. Еще один генерал, Доминго Вьеобуено, комендант артиллерийского парка в центре города, — всего в 1000 метрах от Casa Rosada, — пришел сам, убежденный доводами сына-лейтенанта. Вышли на Алема и посланцы ВМФ, — командиры главных военных судов.

Все это, вместе взятое, означало, что можно начинать. 29 мая 1890 года сенатор дель Валье озвучил в Конгрессе убойный компромат на махинации министров и членов семьи президента с валютой, подчеркнув, что это главная причина серьезности кризиса, подтвердив слова документами. Речь взвинтила общественность окончательно, престиж правительства рухнул, хотя куда ниже? – а тут пришлось еще и (куда денешься?) объявить банкротство по долгу Baring Brothers, — и в бешенство пришли инвесторы.

Власть висела на жидких соплях. 17 июля генерал Кампос изложил Хунте план «революции», победной и быстрой. Коротко и четко: 26 июля в 4.00 стянуть все силы в Артиллерийский парк. В 6.00 флот начинает бомбардировать Casa Rosada и Retiro, казармы лояльных правительству частей. Одновременно отряды «гражданской милиции» берут под контроль вокзал и телеграф, а под арест всю верхушку: президента, вице-президента, военного министра, шефа полиции и генерала Року, в то время спикера Сената. И всё. Финиш.

Красивый и четкий план понравился всем. Предложение Алема, стихийного социалиста, верившего в народ, призвать к оружию «самые широкие массы» не прошло. Военные высказались против, пояснив, что в этом случае начнется бардак, в котором утонут все благие намерения. На том и порешили, — однако утром следующего дня Кампос и еще несколько офицеров были арестованы по обвинению в заговоре и отвезены в казармы элитного 10 полка.

Но тут начались странности. Сперва сменили следователя. Вместо военного дознавателя из глубинки, назначенного поначалу, назначили другого, коренного портеньо, сочувствовавшего Гражданскому союзу, и расследование заглохло, зато арестованным разрешили свидания в любом объеме. Потом на гауптвахту 10 полка приехал генерал Рока собственной персоной и долго беседовал с арестантом Кампосом с глазу на глаз. А в среду, 23 июля, Кампоса навестил Алем, и генерал сказал ему, что время и место не меняются, после чего прямо в камере был согласован состав будущего временного правительства (временный президент Леандро Алем, военный министр Мануэль Кампос).

И на рассвете 26 июля дали старт. Три тысячи штыков (практически вся пехота гарнизона), маршем пройдя по городу, сконцентрировалась в Артиллерийском парке (вся артиллерия города с «крупповскими» орудиями). Туда же явился генерал Кампос вместе с 10-м полком, который он, как оказалось, сидя на губе, распропагандировал. Подтянулись и отряды ополченцев Гражданского союза, почти две тысячи бойцов, а вскоре подключился и ВМФ: большая часть эскадры, подавив попытки командующего флотом помешать, вышла на рейд.

До победы оставалось меньше шага. Защищать правительство было некому. Разве что полиция, но и она колебалась, да еще три декоративные пушечки. Но, вопреки «плану Кампоса», по непонятной причине ополченцы не заняли ни телеграф, ни вокзалы, ни беззащитную Casa Rosada, оставив правительству возможность вызывать и получать подмогу из провинций.

Хуже того, не был арестован ни один из лидеров режима. Все они без проблем добрались до казарм Retiro, под защиту немногих лояльных частей, и организовали штаб по подавлению. Правда, самого д-ра Сельмана удалив из города, вопреки его желанию, — президент справедливо опасался «внутреннего заговора, но ему объяснили, что он только отягощает, — а работу штаба возглавили вице-президент Пеллегрини и генерал Рока.

Огонь по штабам

Впрочем, эти досадные сбои ничего не меняли. Полиция против армии, тем паче, при полном перевесе армии в артиллерии, да еще учитывая калибры эскадры, согласитесь, все равно, что плотник супротив столяра, а прибытие первых провинциальных частей – дело не быстрое, да и никто не мог помешать прибрать телеграф и вокзал с запозданием. Город лежал перед повстанцами на блюдечке с голубой каемочкой, — и тут, совершенно неожиданно, генерал Кампос начал вносить изменения в собственную стратагему.

Если первоначальный замысел был основан на скорости, скорости и еще раз скорости, теперь командующий настаивал на «максимальной концентрации сил» в парке и укреплении позиций на подходах. То есть, на обороне. В ответ на недоуменные вопросы членов Хунты генерал сперва давал подробные ответы на профессиональном языке, которого штатские не понимали, потом начал нести полную ахинею, но его авторитет был высок, и его послушались.

Позже, уже в декабре, выступая с отчетным докладом на съезде Гражданского союза, Леандро Алем не станет снимать с себя вину: «Я уступил мнению военных, говоривших, что генерал прав. Я мог взять руководство в свои руки, но доверился им. Я признаю, что это была роковая ошибка, стоившая нам провала революции, и я признаю, что слишком доверял людям, у которых были иные планы, но не было совести. Увы, я не смог понять этого…»

Это, однако, потом. А пока что власти получили то, чему в таких ситуациях нет цены, — время, и воспользовались подарком с максимальной энергией. Retiro худо-бедно подготовили к осаде, телеграммы разослали куда надо, на вокзал послали надежные части, быстро и надежно окопавшиеся, а коеблющиеся подразделения, теоретически готовые поддержать, но ждавшие развития событий, так и не услышав призыва из Артиллерийского парка, топтались на месте, а потом, устав ждать, ушли под правительственные знамена.

В общем, Мануэль Кампос своими руками превратил беспроигрышный расклад в сложный, но не стоит говорить о простом предательстве. Все было очень не просто. Однако о мотивах генерал поговорим позже, а пока что отметим, что даже в такой ситуации все козыри были у повстанцев. «Белые береты» (ополченцы), получив оружие и офицеров, быстро возвели баррикады, заняли стратегически важные здания в центре и отбили первые атаки правительственных сил, по всему периметру перейдя в наступление. Кое-где, правда, остановленное из-за категорического запрета Кампоса, но не везде. В отличие от Хунты, на передовой люди многое поняли сразу.

А между тем, начал работать флот. Два крейсера и несколько канонерок, встав на городском рейде, произвели несколько залпов по казармам Ретиро, полицейским казармам и позициям «сил правопорядка», приведя власти в состояние, близкое к панике, и дав сидящим в парке джокер.  Однако вскоре канонада затихла: моряки получили приказ Кампоса не активничать, пока повстанцы не начнут наступление на суше, а к тому же, капитан американского крейсера Tulapousa, стоявшего в порту, потребовал прекратить пальбу, угрожая вмешаться. Тем не менее, на следующий день обстрел возобновился, и выяснилось, что янки блефовал.

В целом, день был крайне неудачен для правительства. Полиция по факту сломалась под огнем арты, у повстанцев раз за разом появлялся шанс решить все одним ударом или хотя бы отбить вокзал, куда уже подходили эшелоны из провинции, но штаб запрещал, строго приказывая держать оборону. Ну и держали. Отбрасывая атакующих с уроном, однако и сами неся потери, — погиб, в частности, и полковник Хулио Кампос, брат командующего.

К тому же, прекратился подвоз на позиции боеприпасов, и вот это по сей день никем не разгаданная загадка. Кто-то пишет, что в арсенале их оказалось меньше, чем по бумагам (что вполне возможно: при Хуаресе Сельмане приписки были в порядке вещей во всех ведомствах), кто-то доказывает, что Мануэль Кампос саботировал снабжение передовой. Тоже возможно, — но сам генерал, впоследствии объясняя свое поведение и не отрицая многого, эти подозрения отвергал категорически, с яростным негодованием.

На ночь бой затих, возобновившись с рассветом, — и хотя в бой пошли первые части, вызванные из провинции, удача вновь улыбалась повстанцам, прикрытым возобновившимся огнем эскадры и пополнившим ряд еще парой тысяч добровольцев. На приказы Кампоса не наступать, офицеры внешнего периметра внимания уже не обращали, — а в 10.00 генерал категорически потребовал у Хунты заключить перемирие на сутки, заявив, что боеприпасы на исходе, с кораблей их пришлют только к вечеру и необходимо похоронить павших.

«Все это выглядело очень странно, — скажет потом Леандро Алем. — С самого начала, я это видел, но я не военный, и я не хотел вмешиваться в действия прославленного военачальника… Только в воскресенье встал вопрос о его замене, однако многие офицеры ему слепо доверяли. К тому же, почувствовав недоверие, он сказал: “Как? Вы в чем-то подозреваете меня, когда мой родной брат лежит сейчас бездыханный на площади Лавалье, куда я его поставил?” После этого нам всем стало неловко, и было принято решение заключить перемирие».

Около полудня сенатор Аристобуло дель Валье под белым флагом парламентера отправился в штаб противника и побеседовал с Карлосом Пеллегрини, договорившись о 24 часах тишины, чтобы похоронить убитых. И это было фатальной ошибкой. С каждым часом силы правительства возрастали, а шансы росли, несмотря на возобновившийся огонь с моря.

К тому же откуда-то возникли и засновали между штабами добровольные посредники, весьма уважаемые сеньоры, готовые помочь решить дело спокойно, как подобает приличным людям. Мытьем и катаньем выцарапали в Парке возможные условия прекращения «революции»: амнистия (и гарантии, что останутся на службе) для всех «революционеров» и отставка президента. Сбегали куда следует, принесли ответ: по пункту «а» возражений нет, по пункту «б» разговор невозможен, ибо в демократических государствах избранные президенты по требованию вооруженной улицы не уходят.

Особенности рационального подхода

А пока суд да дело, 24 часа истекли, но стрельба не возобновилась, поскольку уже наступила ночь, и в эту ночь никто не спал. Хунта совещалась. До рассвета, и после рассвета, и дальше. Генерал Кампос сообщил, что боеприпасов не хватает, а шансы теперь близки к нулю, и лично он советует договариваться. Кое-кто из полковников-«митристов» его поддержал. Другие военные не согласились, предложив развивать наступление, уже начатое (с утра 29 июля бои начались снова) полковником Мартином Эспиной, пробившим брешь в обороне противника и сосредоточившим силы для удара по Retiro.

Тем не менее, около полудня, после долгих споров (Леандро Алем, его племянник и помощник Иполито Иригойнен, сенатор дель Валье категорически возражали), большинством голосов решили тушить свет. Ибо «отношение народа к власти предъявлено и скреплено кровью», а это единственное, чего можно было добиться. После чего генерал Кампос приказал флоту прекратить огонь, и через полтора часа, где-то около четырех пополудни, представители Парка подписали капитуляцию. Правда, сложить оружие отказались не все: бойцы полковника Эспины, ответив на приказ прекратить огонь «Смерть предателям!», бились еще сутки, до вечера 30 июля, но это уже были последние искры.

Далее пошли разборы полетов. Погребли павших (по разным данным, от 300 до 1,5 тысяч). Разобрались с живыми. Под суд, в соответствии с договором, не пошел никто, из армии никого не уволили. Разве что в провинции Коррьентес, где случилась быстро задавленная попытка «сделать как в Байресе», побежденным устроили «резню в Саладо», но как бы неофициально, руками «общественности», и еще один маленький бунтик в глубинке, где никто никому гарантий не давал, погасили свирепо, расстреляв всех пленных по решению «устного трибунала», без всяких протоколов. Ну и Аристобуло дель Валье был исключен из Сената, но на следующий год, после выборов, вернулся туда с триумфом.

То есть, практически, ничья по очкам. Но все понимали, что как бы победа – именно «как бы», и в такой ситуации д-р Хуарес Сельман был обречен. Уже 1 августа Конгресс собрался для обсуждения случившегося и оргвыводов, и тон дискуссии задал один из rocistas, заявив с трибуны: «Революция побеждена, но правительство мертво». То есть: мятеж случился не просто так, а потому, из-за серьезности фактов президент, все его министры и назначенцы, а также все сенаторы-«сельманисты» должны уйти в отставку. Немедленно. Пока не дождались чего-то похуже Парка.

Некоторые историки пишут, что «президент Мигель Хуарес Селман какое-то время молчал, надеясь на поддержку тех, кого облагодетельствовал, но тщетно». И верно. Слабых бьют, и больше всех изощрялись в беспощадной, лютой критике «коррумпированного режима» как раз облагодетельствованные – в надежде, что принципиальность будет оценена, и пронесет. Так что, 6 августа, когда об «отсутствии щадящих вариантов решения» заявил сам Хулио Аргентино Рока, президент подал заявление об отставке, которое было принято немедленно, и сразу после этого вице-президент Карлос Пеллегрини принес присягу, первым же указом назначив генерала Року министром внутренних дел.

Ну и, разумеется, вовсю шли разборы полетов. И политики, и участники событий, и досужая публика живо обсуждали события, стараясь понять, почему карта легла так, а не иначе. Проигравшие, разумеется, поставили на генерале Кампосе клеймо “traidor”, и пресса устроила ему по-настоящему веселую жизнь, превратив ее в ад, прекратившийся только после выступления в La Nacion самого Бартоломе Митре, потребовавшего успокоиться, ибо…

«Аргентина стояла перед ужасным выбором. Изгнание Хуареса Сельмана с его гнусной компанией было необходимостью, но исполнение ее являлось беззаконием, а полная победа этого беззакония вела страну к краху. Провинции не приняли бы президента, навязанного им силой, и не просто силой, но силой Буэнос-Айреса. Армия бы раскололась, cаudillos подняли бы голову, крах экономики усугубился бы военной разрухой. Все, чего мы с таким трудом, через боль и кровь достигли, рухнуло бы в один миг, а сколько времени пришлось бы восстанавливать, не известно и Господу. Дон Мануэль взял на себя тяжкий крест, и кто желает бичевать его, пусть бичует и меня».

К мнению дона Бартоломе прислушивались очень многие, прислушались и на сей раз, а точку (правда, не публично, а в приватном письме, опубликованном много позже) поставил ни кто иной, как Хулио Аргентино Рока: «Провидение спасло Республику. Она спаслась от хаоса Революции и от хаоса моего шурина Хуареса. Я долго ждал случая остановить полет в пропасть, и как только увидел это решение, начал работать над его реализацией. Самый полный успех увенчал мои усилия, и вся страна приветствовала результат, хотя главный автор работы неизвестен и никогда известен не будет, как и детали».

Как бы то ни было, Парковая Революция проиграла, но выиграла. «Консерваторы» формально победили, сохранив олигархический режим, однако к рулю, чужими руками вытеснив зажравшуюся клику временщиков, пришли rocistas, всерьез желавшие расчистить Авгиевы конюшни д-ра Сельмана и восстановить то, что страна потеряла. Повстанцы формально потерпели поражение, не сумев сбросить с Олимпа олигархов, однако с этого Гражданский союз уже нельзя было не замечать. На политическую арену вышла принципиально новая сила, с новыми лозунгами, новыми лидерами, новым, куда более адекватным новому времени видением ситуации, так что, политическая палитра Аргентины изменилась кардинально, — и все, как всегда, только начиналось…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме