22112017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (72)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Дорогая моя столица

Последняя в истории Аргентины гражданская война «старого типа» (провинция против центра) или, как оговаривают буквоеды,  «вооруженное столкновение (но не революция, потому что военные действия начало правительство)», было недолгим, но, учитывая уровень вооружения, более кровопролитным, нежели многие предыдущие. Бои в предместьях Байреса шли с 17 по 23 июня, по итогам, скорее, в пользу портеньос, но чисто тактически, ибо их потери, в отличие от потерь правительственных войск, были невосполнимы. К тому же, не оправдался и расчет на раскол флота: подавляющее большинство военморов сохранило лояльность президенту, и Байрес оказался в блокаде с моря, то есть, без возможности получать боеприпасы.

На восьмой день противостояния, выслушав на военном совете доклад о потерях, — примерно 2000 погибших (у противника, как позже выяснилось, в полтора раза меньше), — и состоянии дел в арсеналах, Карлос Техедор попросил Бартоломе Митре, самого уважаемого человека в стране, ехать к президенту и договариваться об условиях капитуляции. Ибо «честь спасена, а сделать чудо мы не можем». Условия (дон Николасу происходящее совсем не нравилось) оказались более чем щадящими: полная амнистия в обмен на признание Байресом законности президентских выборов и «федерализация» города, если Конгресс примет такое решение, а городская Ассамблея (в этом пошли навстречу, ибо соответствовало конституции) утвердит. Ну и, разумеется, немедленная отставка «злоупотребившего властью» сеньора Техедора.

Ни о чем большем не приходилось и мечтать. 30 июня дон Карлос подал прошение «в связи с обстоятельствами непреодолимой силы», провинциальная милиция сложила оружие и разошлась по домам, Конгресс распустил городскую Ассамблею, назначив на середину новые выборы, а генерал Рока развернул освободившиеся части на Коррьентес, единственную провинцию, которой управляли «либералы», подписавшие военный союз с Байресом и уже успевшие взять под контроль треть соседней Энтре-Риос. 3 июля, сразу после подписания президентом декрета о федеральном вмешательстве, начались бои, спустя три недели столица мятежной провинции пала, а сражения 31 июля и 3 августа поставили последние точки над i.

Оставались формальности. 24 августа уже почти-почти бывший президент Авежанеда внес в Конгресс законопроект о «федерализации», и после почти месяца ярких, но чисто для порядка дебатов проект обрел силу закона. Далее требовалась ратификация акта городской Ассамблеей, уже избранной в условиях фактической оккупации, — но поскольку и новые депутаты были портеньос, у которых болело, при полной очевидности исхода глотки рвали почти две недели, с 12 по 25 ноября, после чего декрет об «отказе провинции Буэнос-Айрес от исключительных прав на город Буэнос-Айрес» утвердили. Не единогласно, но, еще раз спасая честь, большинством в один голос.

Отныне Город со всеми своими доходами принадлежал всем вместе и никому в отдельности, а столицей провинции, важной, богатой, но уже ничем особо не примечательной, стал городок Ла-Плата, которую правительство обещало отстроить по высшему классу (и слово, отметим, сдержало: город по сей день один из красивейших в стране). Но еще раньше, чем утихли дебаты, 12 октября генерал Хулио Аргентино Рока принес президентскую присягу, — как пишут теперь, сильно больше века спустя, «положив начало Консервативной республики, эпохе Поколения 80-х».

В скобках: коротко о важном. Это уже не проблема «отцов и детей». Вернее, она, конечно, но не совсем. Если считать, что Отцы, «поколение 10 мая», создавали и на живую нитку сметывали независимость, а Дети, «поколение 37 года», скрепляли ее в единое целое, то теперь до руля дорвались Дети Детей, то есть, Внуки. Люди, пришедшие в большую политику с Рокой, были, в основном, очень молоды: сам генерал считается самым молодым президентом в истории страны, всего на месяц старше Авежанеды, который, однако, будучи «тенью Сармьенто», относится, скорее, к Отцам. Остальные, если и были старше, то не намного, и в отличие от Отцов, путавшихся в европейских теориях, имели четкую идеологию.

Если коротко, составных две. Во-первых, как военные республиканцы в Бразилии и «красные аристократы» Уругвая, крайние позитивисты, адепты взглядов Огюста Конта. Слепо верили в прогресс, как самоцель, в порядок, как главное условие прогресса, и в то, что если поддерживать порядок, прогресс обеспечит стране развитие сам по себе. Во-вторых, максимальный, кое-кто пишет даже «экстремальный» либерализм, доходящий до грани, за которой это, в общем, приятная теория превращается в свою противоположность.

Настольная книга — The Man versus the State Герберта Спенсера, адаптировавшего «принципы эволюции» Чарльза Дарвина к социальным вопросам, наполнив жизнью сухие выкладки Конта. В максимально огрубленном выражении: «Не мешаем, и все пойдет само. Сильный выживет, слабый обуза». С дополнительными опорами на отечественных мыслителей: Хуана Баутиста Альберди (Элита не должна позволять массам мешать прогрессу), Эстебана Эччеверия (Долой прошлое, если оно мешает прогрессу) и еще вполне бодрого сеньора Сармьенто (Только варвары противятся прогрессы, цивилизация обязана их смять).

А кроме идеологии имелась и экономическая концепция, в безусловность которой они верили, потому что выросли, своими глазами видя, насколько она действенна, и ничуть не сомневались в том, что блестящее будущее Аргентины (еще один символ их веры) самым тесным образом связано с сельским хозяйством, ориентированным на растущие потребности Англии. Которые принесут капиталы, потому что «мастерская мира» заинтересована инвестировать  в эту важнейшую для нее сферу, и связи с Лондоном, навстречу которому Поколение-80 шло решительно во всем, даже себе в убыток, понемногу становились столь крепки, что к исходу каденции Роки страну не в шутку, а вполне всерьез именовали «пятым доминионом Великобритании».

На эту тему не спорил никто. Этим гордились, тем паче, что в Лондоне такую позицию оценивали по достоинству. Резюме: «Возможно, я первый президент из Южной Америки, которого в Лондоне так дружески принимает высшее общество. Я счастлив. Англия наш светоч и учитель. Уверен, что Аргентинская Республика, которая когда-нибудь станет великой нацией, никогда не забудет, что состояние прогресса и процветания, в котором он находится сейчас, во многом обусловлено английским капиталом…»

Так говорил Рока в Лондоне, куда поехал в 1887-м, в присутствии величаво улыбавшейся Вдовы, и это естественно. Но даже и Хосе Эрнандес, бывший «федералист», позитивизм ненавидевший, воспевший образ гаучо в великой поэме «Мартин Фьерро», с радостью писал, что «наша страна должна стать незаменимым поставщиком сырья для Европы, а Старый Континент – незаменимым поставщиком товаров для нас, и в этом нерушимом,самим Провидением предопределенном двуединстве взаимное процветание гарантировано».

Логика в этом, безусловно, имелась. Из год в год запросы Европы на шерсть, на мясо замороженное и мясо консервированное, на зерно и лен, — короче говоря, на все, чем была богата Аргентина, — росли, и пусть даже заокеанские партнеры занижали цены, количество экспорта давало качество прибыли. Из чего прямо проистекало, что земли под пастбища и поля (разумеется, не «старомодные», а культурные, по всем правилам науки) нужно как можно больше. Что, в свою очередь, формулировало первоочередные задачи.

Последняя граница

Итак, дано: нужна земля. Срочно. Много, очень много земли. И еще столько же. А лучше больше. Где ее взять? Не вопрос, разумеется, на юге, где все еще живут и даже брыкаются краснокожие. Которые, — вот и сеньор Сармьенто, живой классик, подтверждает, — «варвары», а значит, должны не мешать прогрессу и уступить место цивилизации. Поэтому, уже в начале 1881 года сеньор Рока, — не генерал, но глава государства, — приказал армии завершить неоконченное им «завоевание пустыни», и армия, козырнув, перешла Рио-Негро, держа курс на глубокий юг, к реке Лима, на левый берег которой вышла к началу ноября.

Добрались, надо сказать, несколько позже, чем планировали, однако нареканий не возникло: южные аборигены, даром, что пассионарных мапучес там водилось очень мало, были почти не приобщены к цивилизации, а потому дрались отчаянно, не особо дорожа жизнью. С другой стороны, и огнестрела у них водилось куда меньше, так что результат был предсказуем, и подразделения Конрада Вильегаса, развивая успех, развернулись на запад, к Андам, завершив зачистки предгорий, где пришлось повозиться больше, чем в пампе, к апрелю 1883 года, поскольку, помимо прочего, сил было значительно меньше, чем раньше.

Но, тем не менее, на ходу осваиваясь в непривычной местности, побеждали, основывая новые форты При этом, отметим справедливости ради, специально краснокожих, как и в первую кампанию, не геноцидили, но сопротивление давили жестко. А поскольку горцы бились, как обычно бьются горцы, — 19 августа 1882 при Кочика даже одержали внушительную победу, правда, не над регулярами, а над «союзными» техуэльче, — воинов погибло немало. И когда, дав войскам длительный отдых, сеньор Вильегас, уже в чине генерала, в ноябре 1883 приказал продвигаться на плоскогорья, оказалось, что хребет война сломан.

Через полтора месяца, в январе, с тремя сотнями воинов пришел сдаваться неуловимый Мануэль Намункура (амнистия, полковничья пенсия, маленькое ранчо и младший сын Сеферино, ныне канонизированный Ватиканом, как святой), а 18 октября, после большого сражения у реки Чубут (3000 indios против тысячи белых), капитулировали и последние «непримиримые» великие вожди, Инасиаль и Фоэль (обоим амнистия, небольшая пенсия и домик при Музее естественных наук в Ла-Плата).

И все. Мелкие ватаги краснокожих иногда учиняли беспорядки аж до начала ХХ века, подчинение гуарани в Чако (где, правда, серьезных боев не случилось) завершилось только в 1917-м, а с селькнамами, обитателями Огненной Земли, до которых руки дошли не скоро, вообще отдельная история, о которой говорить будем отдельно. Но в общем, проблема была решена. На всем юге, разделенном на территории, краснокожего фактора риска больше не было, а у правительства появилось очень много свободной земли. Что, собственно, и следовало доказать. Мечта Сармьенто и Авежанеды (да и стародавнего Ривадавии) о «массе честных, культурных фермеров из развитых стран Европы» перестала быть мечтой, земля без людей ждала людей без земли, которых в Европе более чем хватало. Но…

Но вот ведь какая штука. Фермерское хозяйство, знаменитый «американский путь развития», это, конечно, очень даже замечательно. Спору нет. Однако кусок земли, пусть даже очень хорошей, сам по себе, согласитесь, ничего не значит. Землю нужно возделать, засеять, получить урожай, продать его, частично пустив выручку на развитие фермы, не говоря уж про отстроиться, купить скотину, инвентарь, — иными словами, никак не обойтись без живой копейки.

А откуда у мигранта деньги? Были бы деньги, никуда бы он не мигрировал. Разве что человек с профессией, предполагающей кубышку, часовщик там, аптекарь, ювелир, — так этот народ оседает в городах, а у кандидата в фермеры песет нема. Как, кстати, и у  бродяги-гаучо, «варвара», которого, как полагал сеньор Сармьенто, можно было «вырастить в человека», прекратив в крепкого хозяина. Вот семья есть, и руки есть, а лавэ ноль. Плюс, у мигранта, в отличие от гаучо, нет даже знания языка, без которого ссуду не возьмешь,  а если брать через посредников, так ведь вокруг банков (да и в банках) сплошь жулье. И даже если допустить чудо: встал мужик на ноги! – так ведь все равно, на раскрутку уйдут годы, а шерсть, мясо, зерно нужны уже сейчас, и много.

В общем, сама жизнь, тетя суровая, ломала красивые схемы демократа Сармьенто и кабинетного аграрника Авежанеды. С точки зрения месье Конта и м-ра Спенсера, естественным хозяином новых земель должен был стать только тот, у кого уже были земли, а стало быть, в условиях Аргентины, и деньги. Они могли «цивилизовать» обновки сразу, — и поэтому «зеленый свет» был дан именно им, тем более, что Поколение-80 само вышло из крупных estancieros и не прочь было стать еще крупнее. В связи с чем, одним из первых законов Роки стал «закон о премиях», — в виде участков земли, — за участие в «завоевании пустыни». Всем, от генералов до отличившихся солдат, конечно, в соответствии со статусом. А также прочим, так или иначе участвовавшим в проекте, например, наследникам покойного Адольфо Альсины. И разным нужным людям, не без того.

Впрочем, даже солдатики, получив вожделенный участок, его, как правило, не удерживали. Солдат ведь, по сути, тоже простяга без денег, так что, сколько-то помаявшись, он продавал землю уважаемому соседу, а сам либо пристраивался к нему в эстансию (охранником или еще кем), либо, получив звонкую монету, уходил в город ловить фортуну. А богатые становились еще богаче, и не только свои. Британские инвесторы тоже интенсивно, по самой бросовой цене, скупали землицу под свои проекты, — железные дороги, телеграфные линии, — главными акционерами которых они же и были, получая от правительства лицензию на разработку природных ресурсов.

Здравствуй, земля целинная!

Короче говоря, «прусский путь». Гигантские латифундии, где наемный пеон фактически бесправный тягловый ослик, а судьба арендатора мало отличается от судьбы крепостного, разве что уйти можно, — но куда? «Его независимое полукочевое существование закончилось. Он превратился в пеона какой-нибудь эстансии», — это о гаучо. Но и об эмигранте, рискнувшем взять участок. И больше того, можно сказать, даже не «прусский путь», но «архипрусский», потому что обширные права, дарованные правительством в обмен на «шерсть-мясо-зерно, и побольше», превратили Патагонию в три десятка «государств в государстве». Со своей полицией, своими судами, своими армиями, прибирающими к рукам земли краснокожих, «окультурить» которых у властей не дошли руки.

Кстати, о руках. Самостийное, очень поощряемое властями продвижение частников на еще не охваченные цивилизацией территории, создавало сложности спрятавшимся там аборигенам, а параллельно, поскольку аборигены частенько воровали (хотя и понемногу) овец, цивилизаторам. Что повлекло появление вполне уважаемой в тех местах профессии cazadores de indios (охотники на индейцев), неплохо зарабатывавших, сдавая в представительства компаний отчеты о проделанной работе, — головы или приравнивавшиеся к одной голове две руки (вариант: два уха).

Официально этот промысел, разумеется, категорически запрещался, даже преследовался по закону, однако в истории Аргентины нет ни одного случая возбуждения дела по такой статье, и в газетах, какого бы направления они ни были и как бы ни критиковали правительство, статьи на эту тему не принимали. В этом смысле, социальный консенсус был гранитен, так что, как справедливо сетует Фелипе Луна, «трагедия эта осталась неизвестна миру, а тех, кто пытался ее рассказывать, так или иначе заставляли умолкнуть».

Впрочем, когда как. Вот, скажем, Хулио (в девичестве Хулио) Попперу не повезло. Этот парень из Бухареста, сын то ли юриста, то ли врача, горный инженер по образованию и редкий непоседа по жизни, мотался по всяким задворкам от Судана до Китая. Наконец, приехал в Аргентину, собрал группу авантюристов, добрался до загадочной тогда Огненной Земли, нашел там золото, помчался в Байрес, убедил солидных людей вложиться средства в основанное им «Южное золотопромышленное акционерное общество», добыл много желтого металла, параллельно по праву первооткрывателя занялся там овцеводством и стал «человеком-легендой». Больше того, начал чеканить свою валюту (как сувенир), и в 1890-м, когда грянул короткий, но страшный кризис, его «златники», официально признанные Национальным банком, спасли страну от дефолта, после чего сеньор из Румынии вообще влился в самые сливки общества и начал подумывать о политической карьере.

Однако зарвался. Начал скупать акции, подбираясь к контрольному пакету, и что еще хуже — вести собственную внешнюю политику, сообщая о находке месторождений меди, серебра и прочих полезностей не в Байрес, а напрямую в Лондон или даже (вообще кошмар!) в Берлин. После чего внезапно возникло уголовное дело по факту массовых убийств, официально – по жалобам огнеземельского племени селькнамов, но нет ощущения, что голые, неграмотные краснокожие, жившие почти в каменном веке, до такой степени знали свои права. Есть совсем другие ощущения.

В любом случае, у Поппера началась черная полоса. Пресса навзрыд кричала о геноциде, сообщая «чудовищные факты» о преступлениях против человечества, среди которых «бойня в Сан-Себастьяне» (27 убитых) была далеко не самой жестокой «проделкой», — и тщетно терпила напоминал, что совсем еще недавно те же газеты восхищались той же бойней, как «великой победой Аргентины над скопищами кровожадных дикарей». До суда, правда, не дошло: Поппер, имея деньги, нанял лучших юристов, процесс мог обернуться нежелательно, и 5 июня 1893 года «человек-легенда» (35 лет, никогда ничем не болел) был найден в отеле мертвым, с очевидными признаками отравления, — по мнению СМИ, «не выдержал упреков совести».

Это, однако, повторюсь, случай редкостный, уникальный, и не в методах Поппера тут дело, а совсем в ином. В целом же, хозяевам страны стали эти самые estancieros (наверху 300 семей, чуть ниже примерно втрое больше, фактически вся элита страны, включая творческую) вкупе с сэрами. Примерно, как «кофе с молоком» (кто читал том о Бразилии, тот поймет). Это им нравилось, и такой порядок они стремились «законсервировать», отчего, собственно, Республика того времени и называется Консервативной. Или Олигархической, а почему, пояснять, надеюсь, не надо.

Но вот ведь пикантный момент: притом, что ситуация содержала в себе ростки грядущих пробем, до поры-времени, весь «золотой век Роки» и еще сколько-то потом, такое положение устраивало всех. Ибо все было очень хорошо и стабильно. Англия глотала шерсть, сколько ни предложи, мясо тоже уходило без задержек, по зерну страна уверенно рвалась в тройку лидеров. Экспорт рос, курс песо стоял, как фаллос Приапа, избытка населения пока что не наблюдалось, очень много строили, поэтому рабочие руки были в цене, и новые хозяева пампы, купив участки, еще не начали выгонять сквоттеров. Удачно уладили сложный спор о границах с грозным соседом — Чили, война с которым могла оказаться очень кровавой. Опять же: газовое освещение, электричество, дешевизна продуктов и дешевого текстиля, бесплатное образование для всех, кто хочет, чтобы дети учились.

Короче говоря, крошки со стола падали обильно, всем вместе и каждому в отдельности, обиженным не уходил почти никто, а если и уходил, в конце туннеля всегда поблескивал какой-то шанс с ненулевой вероятностью реализации, — так что,  как пишет Фелипе Луна, «в этот момент разногласий не существовало. Не только высшие слои, но и средние классы, и даже плебс, благодушный, когда сыт, был уверен в светлом будущем. Привычные тревоги уступили место всеобщему оптимизму», — и целых шесть лет казалось, что у подъема есть только горизонт.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме