22112017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (71)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Прививка от бешенства

Стратагема генерала Рока, изложенная им в выступлении перед Конгрессом 4 октября 1878 года, была предельно проста. Концепция: «Уважающий себя и мужественный народ обязан подавить — и чем раньше, тем лучше, — принуждением или силой горстку дикарей, уничтожающих наше имущество, и предотвратить подобное в дальнейшем путём окончательной оккупации именем закона, прогресса и нашей безопасности богатейших и плодороднейших земель Республики».

А из концепции – вывод: полное уничтожение индейцев, как фактора риска. Можно и не физическое, но если нужно, без лишних рефлексий; все остальное, вроде колонизации, — с этим к политикам. А из вывода – доктрина: «бить врага в его логове, уничтожить, подчинить или изгнать». А из доктрины – стратегия: занять пампу до самой Рио-Негро (600 километров южнее Саладо), и уже никуда не уходить. А из стратегии — тактика: отказ от тяжелой кавалерии и превращение ее в легкую, отказ от неэффективной в борьбе с летучими отрядами мапуче арты, как можно больше новейших винтовок. И координация, координация, еще раз координация, для чего телеграфные провода должны накрыть всю пампу.

Это, конечно, выльется в немалую копеечку, — по смете, 1700000 песо, — но вялотекущая война обходится дороже, и не окупается, а в данном случае, новые земли окупят все затраты. Прошу не отказать. И не отказали. «Закон 954» приняли под аплодисменты, деньги выделили и тотчас перевели в армейское казначейство, — и видимо, сеньор Рока не сомневался в том, что так оно и будет, поскольку к реализации давно готового плана приступил начал еще в феврале, только-только став министром, и выдвижение подразделений «нового образца» на юг началось в самом конце марта. Так что, выступая перед Конгрессом, уже было, что доложить.

Естественно, первым под каток попал мстительный Мануэль Намункура, да еще несколько вождей ракельче, нарушивших «союзные договоры». Выстоять не было никакой возможности. Сын «Наполеона», попытавшись брыкаться и потеряв несколько сот воинов, бежал, предателей взяли в плен (свои же, поняв, что к чему, сдали) и поставили к стенке. А 11 октября, уже на законном основании, генерал Рока создал на зачищенных территориях «Первый Патагонский военный округ», плацдарм для дальнейшего наступления, старт которому после тщательной подготовки (армию довели до 6000 обученных штыков и сабель) был дан в апреле следующего года.

Нельзя сказать, что эта кампания стала уж вовсе легкой прогулкой: если немирные ранкелче сломались быстро, то мапуче предсказуемо оказались куда более крепким орешком, К тому же, вооружены они были далеко не только «лассо, копьями и бола», как пишут авторы «Очерков». И «совершенно беспомощны против артиллерии», как пишут они же, люди пампы тоже не были в связи с отсутствием у войск Роки артиллерии, — но превосходство аргентинцев в вооружении и дисциплине было безусловным.

Правда, противник был силен еще и знанием совершенно незнакомой армии местности, но этот плюс обнулило наличие в отрядах Роки проводников, чьи семьи сидели под замком в фортах в качестве заложников. К тому же, более чем эффективной оказалась методика боевых действий, лично разработанная командующим и названная им «щупальца кракена», а если проще, то одновременные удары в несколько точек сразу с разных направлений.

Ничего удивительного, что даже самые норовистые вожди мапуче, в первые пару недель пытавшиеся организовать «малую войну», вскоре начали уходить, надеясь, — старый опыт подсказывал, — что белые, никого не найдя, в конце концов, уйдут восвояси. Но старый опыт не подходил к новым реалиям. Эскадроны рыскали по пампе, перекрывали дороги, колодцы и выходы из оврагов блок-постами, находили стойбища аборигенов и, не реагируя на предложения поговорить, отрабатывали их, пока вожди не выходили с белым флагом, ведя за собой безоружных воинов. После чего пленных вязали и гнали в тыл, где их, первым делом, сделав прививки от оспы, размещали в лагерях. Где, правда, — был такой приказ, — сытно кормили и не обижали по пустякам.

Уже через месяц, осознав, что происходит, кланы мапуче начали сдаваться, не дожидаясь прихода белых, просто садились в пампе без оружия, сложив копья и винтовки поодаль, и ждали. Таких щадили, — и слухи об этом разносились, торопя остальных принять правильные решения. Самые гордые, но хотевшие жить, вслед за Мануэлем Наманкурой уходили через перевалы за Анды, на пока еще свободный от белых юг нынешнего Чили. Так что, уже 25 мая генерал Рока уведомил президента и Конгресс о полной победе.

Итого. Индейские территории до самой Рио-Гранде стали территориями без индейцев, «безопасными даже для одинокой женщины с детьми»; убиты 1313 воинов (в том числе, один великий вождь), взяты в плен 1271 воин (в том числе, пять великих вождей); также взят в плен «сброд» (женщины и дети), общим числом «10513 голов», и еще 1049 ранкелче и техуэльче отпущены, как «оказавшие помощь или не представляющие опасности».

Насколько эти цифры верны? Трудно сказать. Относительно пленных и «отпущенных» сомнений нет: на первых выделялись пайки и одеяла, а это бухгалтерия, которая точнее реляций, на вторых выписывались «охранные грамоты», а это «первые отделы», которые точнее бухгалтерии. Вот с убитыми есть разночтения, поскольку вполне могли занижать, да и «сброд» в число убитых не включали, как незначительные побочные огрехи. Так что, не исключено, что уработали больше.

Да, вероятно. Даже скорее всего. Но, разумеется, не «200 тысяч», как писали левые историки, которых поправляют даже публицисты-мапуче, указывая, что краснокожих никогда столько не было, и сходясь на 2,5-3 тысячах, как на самом максимуме. И «целые “малые племена” навсегда исчезли», как докладывали оставшиеся не у дел падре-миссионеры, не потому, что всех перебили; просто пленных расселяли в новые места, не разлучая семьи, но неукоснительно дробя кланы, чтобы легче было «входить в цивилизацию».

В общем, споры на предмет, как следует оценивать Conquista del desierto (Завоевание пустыни), продолжаются и поныне. Что это было: сознательный геноцид аборигенов? Или все-таки принуждение к миру не очень крупных диковатых племен, обижавших мирных поселенцев, а в итоге, благодаря этому принуждению таки приобщившихся к цивилизации и ставших частью аргентинской нации? Мнения разные даже в кругу мапуче, — так что лично я судить не возьмусь. Правда всегда одна, но граней у нее много.

Но вот что совершенно точно, так это что уже первый этап движения на юг почти вдвое увеличил территорию Аргентины, расширив ее земельный фонд на 26 миллионов гектаров, и на этих землях, — даже значительно южнее, ближе к Огненной земле, — словно грибы после дождя начали возникать новые поселки, форты, эстансии и фермы. С точки зрений экономических перспектив эффект был ошеломляющий, даже притом, что еще треть Патагонии оставалась вне контроля правительства и считалась немирной.

Страна кричала «ура!» и в воздух чепчики бросала. Вернувшихся из похода солдат качали на перронах и бесплатно поили в кафешках. Офицеры получали ордера на обширные поместья в честно завоеванных землях. Генерал же Хулио Аргентино Рока, отныне и навсегда в статусе национального героя, в октябре 1879 года подал официальное прошение об отставке «по причине желания заняться политикой». Не знаю, ждал ли он такого поворота судьбы, — согласно мемуарам, вроде, не очень, — но жизнь просто не оставила ему вариантов.

Этому дала, этому дала

Незаменимых не существует, это да, но некоторые потери очень трудно восполнить. «Формирование системы», как назвал это позже сеньор Сармьенто, входило в завершающую стадию, — очень острую, потому что на повестку дня встал так и не решенный за все время независимости «центральный вопрос» — о статусе Буэнос-Айреса, и тут, видимо, дабы не отсылать тебя, любезный мой читатель, к истокам, есть смысл напомнить азы.

Провинция Байрес изначально стала «первой среди равных», потому что в ее составе был город Байрес, главные морские ворота страны, с терминалами и таможнями. Там назначались цены на ввоз и вывоз, там концентрировались колоссальные финансы, там развитие цивилизации шло опережающими темпами, — и потому портеньос считали себя вправе отдавать распоряжения «младшим братьям». Ибо, в конце концов, кто девочкам платит, тот их и танцует, а без дотаций  бюджеты нищих провинциалов трещали по швам. Даже почти-почти такие же зажиточные, как Байрес, приморские провинции и богатая Кордова все равно на его фоне казались золушками.

При этом, как пишет Мигель Луна, «О разрыве не говорил и не думал никто и никогда. Буэнос-Айрес не мог без глубинки, глубинка не могла без Буэнос-Айреса». Отсюда и. Простая и логичная формула «Страна едина, провинции автономны, центр над всеми, общий», предложенная еще на заре независимости Бернардино Ривадавия (помните такого?) разбилась о быт. Патриции Байреса не хотели терять источник доходов и могущества, разработав иную схему: «Все провинции равны, но Байрес чуть равнее», в обмен на лояльность спонсируя классово близких caudillos с периферии, хотевших только быть первыми парнями на своих деревнях, не мечтая о странном. И долгое время работало.

Но время не стояло на месте, стирало старые реалии, рисовало новые, призрак капитализма наливался плотью, выдавливал наивную патриархальщину, выдвигал на авансцену новые силы, и эти силы настоятельно, через кровь требовали равенства возможностей. Чтобы провинция Байрес была такой же провинцией, как все прочие, без «особых прав» на доходы и их распределение. То есть, «Сильный центр, сильные регионы, но центр в городе Байресе, который общий». И так полагала уже не только провинция, в самом Буэнос-Айресе тоже подросло поколение политиков, смотревших на ситуацию новыми глазами, и противопоставить этому «патриции» старого времени могли уже только не слишком убедительное «Зато мы самые культурные, самые демократичные, и вообще, оставьте нам наше, а мы готовы делиться».

Копья вокруг «центрального вопроса» ломались жестоко, о чем уже много написано, повторять нужды нет. Правда, раз за разом дело, окропившись красненьким, кончалось компромиссами, но условия становились все меньше в пользу Байреса, причем все понимали: это ненадолго, рано или поздно проблему придется закрыть. Даже не на уровне максимально увеличить долю в общак, а конкретно, без поправок на чью угодно исключительность.

Это понимал Митре, но, как истый портеньо, смотревший на провинции свысока, остановился на полушаге, считая, что только провинция Байрес готова и способна повелевать. Это понимал Сармьенто, но, провинциал в Байресе, он все-таки оставался слишком портеньо, чтобы говорить с «младшими» на равных, — так что, завершать начатое пришлось сеньору Авежанеда, не связанному никакими предрассудками. И это очень хорошо понимал Адольфо Альсина, признанный лидер байресских «автономистов», сын и идейный преемник отца-основателя байресского автономизма, но при этом умный человек, сознававший, что против Истории не попрешь и нужно только подстилать побольше соломки.

Нравилось ему это, не нравилось ли, никто не скажет. Но он нашел общий язык с Авежанедой, установил контакты с Лигой губернаторов, и в его «гнезде», под его отеческим присмотром вставала на крыло молодежь, выросшая из коротких штанишек «унитаризма», «федерализма», «автономизма» и прочих старых понятий, ставших симулякрами. Короче говоря, дон Адольфо смотрел в будущее, устраивал очень многих, и когда в 1877-м основные группы влияния определили, что следующим президентом будет он, это решение, — хотя, конечно, недовольные «беспринципным сговором» нашлись, — было разумным. Оно подразумевало плавное углубление политики «примирения», без нажима, с подачи самого Байреса, — и позволяло смотреть в будущее с оптимизмом.

Однако смерть сеньора Альсины перечеркнула все. «Птенцы» еще не оперились, и к руководству партией пришли, что называется, «твердолобые» во главе с Карлосом Техедором, очень заслуженным сеньором, по вопросу о столице никаких компромиссов не признававшим, а провинциалов считавшим выскочками. Ибо: «Они гораздо позже нас поняли необходимость законности. Они выросли в страхе перед своими каудильо. Сегодня, как мы видим, исполнительная власть, захваченная ими путем закулисных сговоров, отдает им огромные средства, но при этом демократическая жизнь там мертва…».

По понятным причинам большинство байресских «автономистов», да и плебса, склонялась в его сторону, и сторонники Митре, исходя из того, что все вторично, кроме «Байрес понад усе!», тоже. Лишь бы против Авежанеды и Лиги. В итоге, монолит раскололся. «Птенцы Альсины» во главе с популярным молодым депутатом Аристобуло дель Валье, выступили за обновление партии и усиление роли центра, как назревшей необходимости, хотя бы и ценой отказа Байреса от традиционных льгот и привилегий, — но шансов у них пока что не было. На губернаторских выборах 1878 года, в которые власть, — в рамках «примирения», — не вмешивалась, они проиграли.

Победа Техедора с полной неизбежностью означала начало нового витка конфронтации, поскольку теперь, когда «примирение» осталось в прошлом, опорой президента (радикальная молодежь пока что в счет не шла) стала Лига, и дон Николас полностью сделал ставку на нее, сразу после выборов в Байресе сместив законно избранного губернатора, ставленника Митре, в маленькой Ла-Риохе, после чего министры-«митристы» подали в отставку, а это означало, что политика «примирения» ушла в прошлое уже и формально.

Те, кто любит меня, за мной!

Чего от всего этого следует ждать, хорошо понимали все аргентинцы, и президент в первую очередь, — а тем, кто не понимал, сеньор Техедор в первой же речи после избрания напомнил, что «наша провинция глубоко чтит правительство страны, но надеется, что и сеньор президент помнит о своем статусе гостя». В ответ, весной 1879-м дон Николас пошел ва-банк, заявив, что время «окончательного решения главного вопроса» настало.

«Никогда!», — ответили «отцы Байреса», напомнив президенту, что, согласно Конституции, такие решения предполагают согласие всех провинций, провинция же Буэнос-Айрес такого согласия не даст. А чтобы ссылка на закон выглядела внушительнее, губернатор Техедор велел закупить в Европе оружие новейших образцов и сформировать ополчения.

Это внушило, и дон Николас издал указ о запрещении провинциальных милиций, подчеркнув, что этот шаг абсолютно законен, поскольку Конституция предполагает наличие ополчений только там, где они нужны, а провинциям ничего не угрожает. «А вот угрожает!»,- ответили «отцы Байреса», напомнив президенту, что хотя генерал Рока индейцев и прижал, но ведь не всех, а грозный Мануэль Наманкура, поклявшийся мстить за отца, и вовсе ушел в Чили, пообещав вернуться. Так шта-а…

Сложился классический пат. Указ президента исполнил только Коррьентес, которому ссылаться было не на что, а милиция Байреса, получив оружие, вовсю упражнялась на полигонах. На абсолютно законных основаниях, — и что делать? В сентябре Авежанеда , казалось, нашел вариант: уговорил Сармьенто, ведавшего просвещением и вполне довольного, вернуться в политику, чтобы принять участие в выборах президента, и сумел убедить.  Однако дон Доминго, возглавив МВД, продержался на посту меньше двух месяцев, ибо его возвращение означало реставрацию «примирения» (а это не устраивало Лигу), но с перевесом в пользу Лиги (а это не подходило портеньос). Несовместимое ненадолго объединилось, и после серии интриг Сармьенто пришлось уйти в отставку.

И вот тут-то, чертиком из табакерки, на горизонте появилась новая звезда — Хулио Аргентино Рока, самый молодой (только-только шагнувший в четвертый десяток) генерал регулярной армии, надежда Лиги, призванный в политику своим шурином Хосе Сельманом, губернатором быстро развивавшейся Кордовы, и поддержанный практически всеми «внутренними» губернаторами. Этот вариант устраивал и бывших «федералистов», после распада своей партии ушедших под крыло экс-врагов, ибо все же свои, провинциалы, и молодых «альсинистов», считавших, что с привилегиями Байреса пора кончать.

По сути, «герой пустыни», полностью и абсолютно человек Лиги, стал кандидатом всей страны, с максимальными шансами на победу, и людям, понимающим, что к чему, было ясно, что он, придя к рулю, будет, наконец, ставить точки над i. Предотвратить такой исход могла лишь победа Техедора, но за Техедором стоял разве что Коррьентес, тесно связанная с портеньос, да небольшие, никакого влияния не имеющие оппозиционные либералы в провинциях, — но зато практически весь Байрес с его огромными людскими и финансовыми ресурсами. И этого было очень мало для победы на выборах, но вполне достаточно для «революции».

Сказать, что предвыборная кампания шла со скандалами, значит, вообще ничего не сказать. На джентльменское предложение дона Карлоса сопернику: взаимно снять кандидатуры и «на шесть лет, в течение которых жизнь покажет всё, доверить власть непредвзятому человеку», последовал отказ. Лига переговоров не желала. В результате дошло почти до края: 17 февраля 1880 года в толпа демонстрантов, вопя «Наше принадлежит нам!», почти пошла на штурм Casa Rosada, резиденции главы государства; ввод в город войск предотвратила только встреча губернатора с президентом, договорившихся  дождаться выборов, — которые, пройдя 11 апреля абсолютно прозрачно, дали  заранее ясный результат: вся страна против Байреса и Коррьентес, — и Viva Roca!

Формально итоги еще предстояло утвердить, но лавина уже неслась. В городе непрерывно шли митинги, гвардейцы строем ходили на стрельбище, им бросали цветы, любое неосторожное слово могло стоить здоровья, и дон Николас в ответ на жалобы депутатов от провинций, просивших у него гарантий, показывал им охранника, стоявшего на углу, поясняя: «Какие гарантии могу я вам дать, если в этом городе у меня нет власти даже над этим парнем?».

10 мая начал работать штаб милиции Буэнос-Айреса. Через десять дней президент продемонстрировал, что тоже не лыком шит, устроив военный парад по случаю какого-то мелкого праздника. Еще через пять дней – второй, к юбилею Дня Независимости. 28 мая Карлос Техедор отдал приказ о мобилизации «для защиты свободы и конституции», надменно проигнорировав напоминание, что для мобилизации нужна санкция Конгресса, а когда правительство приказало обыскать судно, доставившее заказанное оружие, милиция по приказу губернатора не позволила солдатам это сделать.

«Невыносимо долгие минуты складывались в беспощадно короткие дни», — так позже охарактеризует обстановку Хосе Эрнандес, и в окружении губернатора уже звучали предложения, воспользовавшись правом «хозяина», взять под арест «гостей», — президента, правительство и Конгресс. Однако дон Карлос заявил, что «допустима только политика сопротивления беззаконию, но не нападение на государство», пояснив в приватной беседе, что арест будет означать появление под городом войск из всех провинций, а так есть поле для маневра.

Тем временем портеньос разбирали рельсы, строили баррикады, и дон Николас, рассудив, что разговоры кончились, 4 июня покинул город, бросив клич, похожий на призыв Жанны д'Арк, вместе с министрами перебрался в городок Бельграно и объявил его временной столицей, а провинцию Буэнос-Айрес в состоянии мятежа. Вскоре за ним последовали Сенат, Верховный суд и две трети депутатов. Полномочия оставшихся были приостановлены. Из провинций шли эшелоны с солдатами, поступавшими под начало генерала Рока. Неизбежное началось…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме