18112017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (70)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Экономика переходного этапа

Не считая выходки «митристов», смена власти прошла плавно, что и понятно: Николас Авежанеда, ученик Сармьенто, продолжал линию учителя на прогресс. Но не так резко. В отличие от непримиримого ко всему, что не совпадало с его мнением дона Доминго, он любил полумеры и умел искать компромиссы, а это смягчало острые углы. Например, с церковью, которую убежденный антиклерикал, фактически атеист Сармьенто в грош не ставил, полагая сборищем брехливых дармоедов, паразитирующих на людском невежестве и страхе, будучи добрым католиком, сумел поладить, в полной убежденности, что святые отцы далеки от мирских страстей, вернув в школы Закон Божий, а епископату государственные дотации.

Равно и в политике, где при учителе конфронтация раскалилась добела. Опираясь, естественно, на Лигу губернаторов, тем не менее, отказал в расстреле лидеров мятежа 1874 года, на чем настаивали многие, помиловав путчистов и всего лишь выслав несколько человек, впрочем, вскоре получивших разрешение вернуться, а чуть позже допустил «митристов» к участию в выборах и работе в аппарате правительства. Дорожа союзом с байресскими «автономистами», сумел сделать этот союз из ситуативного постоянным, сняв с повестки дня «основной вопрос» (о статусе Буэнос-Айреса) и назначив главного «автономиста», Адольфо Альсину, на пост военного министра, фактически разделив с ним власть.

Неудивительно, что такое явное уважение к чужому мнению дало плоды: оппозиция в Сенате и Палате депутатов резко ослабела, грызня Конгресса с исполнительной власти, в эпоху Сармьенто стоявшая на грани «холодной войны», прекратилась. Наступил консенсус. Достаточно зыбкий, хрупкий, как все понимали, с очень мутными перспективами, — но вовремя. Потому что осенью 1875 года грянул очередной финансовый кризис, покруче всех прежних.

Ничего удивительного. Военные долги, пусть и не такие страшные, как у Бразилии, висели на шее гирей, — учитывая проценты, даже ожерельем из гирь, — а ведь еще и много строили, электрифицировали, прокладывали пути, ну и, как только в лондонском Сити вздрогнула биржа, получилось, как всегда бывает с пирамидами. Сами ж знаете, пока все в порядке, все в порядке, но не дай Бог не провести вовремя пару платежей. А тут еще и экспорт сократился.

В итоге, балансировали на грани дефолта, затыкая главные течи золотым запасом, который быстро таял. Не видя иного выхода, Авежанеда пошел на крайние меры: резкое сократил государственные расходы (себе и всем министрам, имевшим хоть какой-то доход, отменил жалованье), уволил 6000 служащих, на 15% снизил зарплату тем, кого оставил, В ответ на возмущенные вопли пояснив: «Два миллиона аргентинцев голодают, чтобы мы могли платить проценты по долгам, которые нельзя не платить. Будет несправедливо, если в такое время чиновники, включая и меня, не испытают никаких тягот».

Случись подобное при Сармьенто, «революции» посыпались бы градом.  Но в условиях «примирения» к мнению дона Николаса прислушались даже «митристы». В прессе, всегда готовой рвать и метать, на сей раз шли спокойные рассуждения о «печальной, но неизбежной необходимости временных непопулярных мер», — и меры эти, помноженные на общественное понимание, оправдали себя.

Восемь месяцев спустя начался подъем. Больше того, резко (и как оказалось, надолго) в Европе взлетели цены на шерсть, на мясо мороженое и консервированное, на пшеницу, — а это открывало широчайшее окно возможностей, нужно было только не упустить шанс, и уж в чем-чем, а в данном вопросе президент Авежанеда считал себя профи. Притом, не без оснований, ибо темой сельского хозяйства занимался от младых ногтей, и теперь, стоя у руля, четко понимал, что нужно делать.

«Во всех странах Южной Америки, — писал он задолго до президентства в труде “Законы об общественных землях”, — имеется изобилие государственных земель, но отсутствует капитал и труд. Как же поступить с землей, чтобы облегчить иммиграцию, привлечь капиталы и заселить пустующие земли? Система пожалований, хотя бы и предоставленная на условиях заселения территории, не приводит к успеху: пустая земля меняет своего хозяина, т. е. из государственной превращается в частную, но не меняет своего качества, она по-прежнему остается пустой. Вывод из этого один, и он очевиден…»

Действительно, очевиднее некуда. Если нужно как можно больше мяса, шерсти, пшеницы и так далее, значит, нужны новые заводы и, главное, новые земли. Правда, еще нужны деньги, но под шерсть, мясо и пшеницу Лондон деньги даст, причем, не в долг, а инвестирует. С людьми тоже проблем нет: идею поощрения иммиграции из Европы разделяли все аргентинские политики, независимо от прочих взглядов, а дон Николас был ее особенно горячим сторонником, он вообще разработал на эту тему пакет законов.

И надо сказать, законы эти делали переезд в Аргентину для европейца, не нашедшего себя дома, желанным подарком судьбы. Вербовочные бюро на Старом Континенте, оплата проезда, подъемные, курсы по изучению языка, помощь с интеграцией, бесплатные участки, — чем не приманка? Решить оставалось только с землей, ибо свободной земли в стране не было: даже та, что по каким-то причинам пустовала, кому-то принадлежала, а государственный земельный фонд не впечатлял. Но и тут, — одно к одному, — ответ лежал на поверхности, можно сказать, криком кричал, требуя обратить на себя внимание. И…

Будь тем, кем ты должен быть!

Сразу: всех, кого и в зрелые года не отпустило обаяние благородных виннету, чингачгуков и прочих детей природы, прошу дальше не читать. Грезьте дальше. И если кому удобно видеть жизнь в черно-белой гамме («прогрессивный» — хорошо, «реакционный» — плохо), предлагаемой уже не раз помянутыми «Очерками истории Аргентины» (Соцэкгиз, 1961-м), ему тоже лучше не надо…

Так вот, при испанцах, в колониальную эпоху, виннету и чингачгуки жили южнее реки Саладо, куда белые люди, обосновавшись севернее от реки Саладо, практически не совались. Не так много их было, земли хватало, тем паче, и земледелие было не в особом почете, — сперва, как и «заречные», охотились, потому начали пасти скот, — так что, граница между «цивилизованным» и «варварским» мирами замерла и не сдвигалась. Взаимного отторжения не было. Сам факт появления в пампе многочисленных (побольше, чем аборигенов) гаучо, потомков белых от краснокожих скво, тому свидетельство.

Не слишком изменилась ситуации и в начале незалежности. Правда, порядка стало меньше, и пока белые люди выясняли между собой, как им обустроить Аргентину, краснокожие, — ранкелче, тэкуэльче, всякие-прочие, — естественно, старались ловить рыбку в мутной воде. Вполне обычное дело, спросите хоть у у кого, кому довелось пожить на границе с «романтическими туземцами». Но на что-то реально серьезное они, не очень многочисленные, враждующие и отсталые, способны не были. Так что, обитатели аргентинских украин отбивались без особого труда, по ходу прогоняя самых докучливых и занимая их территории под пастбища и городки. Трофеи, сами понимаете, святое дело, и лучше решить вопрос раз и навсегда, чем постоянно иметь головную боль.

«Заречные» этого, однако, не понимали, и набеги за зипунами, без кровавых эксцессов, стали злее. Уже не только с грабежами и угонами скота, но и с с кровью, и с красным петухом. А в ответ, как оно везде и всегда, limes и первые форты, и первые рейды за реку, на упреждение, чаще мелкие, подчас масштабные, но кончавшиеся, в общем, ничем. Отбивали свое, подбирали добычу, и уходили, а потому все снова и снова по той же схеме.

Потом в пампу сходил Росас, завоевав много земель, — а чтобы поставить точку над «ё», пригласил из Чили добра молодца по имени Кальфукура, вождя одного из кланов мощного племени мапуче, побратался с ним, и тот стал как бы его «прокуратором». Мапуче же, надо сказать, в этом время пребывали, как сказал бы Лев Николаевич Гумилев, на взлете пассионарности, как лет за двести до того ирокезы в Северной Америке. И Кальфукура соответствовал моменту.

Ранкелче он прижал сильно, создав в пампе нечто типа конфедерации племен со строгой иерархией «старших» и «младших», и пока Росас был у власти, соблюдал договоры, но потом, когда побратима прогнали, решил, что обязательств больше нет. А создав, начал показывать отныне враждебным соседям, кто есть кто, постоянно тревожа кордон, в 1859-м же вовсе захватив и спалив дотла городок Байя-Бланка, после чего авторитет его среди индейцев стал непререкаем.

Вполне понятно, такую тенденцию следовало гасить в зародыше, — даже специальный закон «закон 215» в 1867-м приняли, — к тому же, был и еще один аспект: границы с Чили фактически не было, а ситуация в Чили была куда спокойнее, и чилийцы всерьез зарились на всю Патагонию, с 1861 планомерно вытесняя мапуче. Их нужно было опередить, — а сил категорически не хватало. Парагвайская война пожирала все ресурсы.

«Наполеон пампы», как именовали Кальфукуру газеты, это если и не понимал, то чувствовал. А чувствуя, действовал все активнее, в июне 1870 года устроив форменное нашествие, с разгромом нескольких городков. Полсотни поселенцев убили, 80000 голов скота и множество женщин угнали, — и властям Аргентины оставалось только подписать договор на условиях беспокойного старика, унизительный, с ежегодными выплатами «даров». Хоть какой-то отпор белые смогли дать только в сентябре 1871-м, и Кальфукура рассердился…

В марте следующего года, воспользовавшись конфликтом между вождями «мирных» теуэльче, «Наполеон» явился к ним «в гости», провел арбитраж, а затем объявил себя их покровителем, сообщив в Байрес, что отныне эта земля – его. В ответ Сармьенто приказал войскам «проучить обнаглевшего дикаря», а великий вождь, узнав о передвижениях войск, формально объявил войну и, мобилизовав почти 6000 воинов, захватил несколько рубежных городов, убив три сотни человек нонкомбатантов обоего пола и угнав более 200 тысяч голов скота.

Аргентинцы, однако, сработали оперативно и слаженно. Быстро собрали войска, привлекли союзных вождей, и 8 марта генерал Игнасио Ривас (чуть позже один из лидеров «революции 1874 года»), перехватил медленно уходящих со стадами мапуче у Сан-Карлоса. Тем самым, поставив «Наполеона пампы» перед выбором: или уходить, бросив скот и пленных, или биться в очень невыгодных условиях, на открытой местности.

Впрочем, выбора и не было: Кальфукура вообще не любил отступать (кодекс чести мапуче позволял такое только в самых крайних случаях), а тут, имея значительный численный перевес и немало стволов, списаных чилийской армией после перевооружения, но вполне приличных,  не видел в отступлении никакого резона, — и это была ошибка, которую великому вождю, как в свое время  «федералистским» caudillos, в подробностях разъяснили м-ры «ремингтоны».

Не по-вашему, а по-моему!

Долгое и тяжелое сражение завершилось победой прогресса. Мапуче, потеряв свыше двухсот воинов и большую часть добычи, включая пленных, побежали, правда, легко оторвавшись от погони, — измотанные аргентинцы не очень и преследовали, и хотя примерно 70 тысяч рогатых голов им все-таки удалось угнать в Чили и продать, для пампы первое за многие годы поражение Кальфукуры означало, что стоять перед мапуче навытяжку больше не надо. Ибо есть сила, посильнее их силы.

Кстати говоря, и сам краснокожий харизматик принял первую в своей жизни по-настоящему крупную неудачу крайне близко к сердцу: после нескольких провальных попыток объяснить потерявшим страх соседям, что он еще ого-го, старик захворал, ушел далеко на юг, перестав подавать о себе знать, а 4 июня 1873 года умер. По словам сына, «от великого огорчения» (то есть, как полагают его биографы, от депрессии).

В общем, как сказано в Очерках, «В 1872 г. против индейцев была снаряжена грабительская военная экспедиция», и попробуй тут не улыбнуться. Действительно ж, была. А еще надо сказать, что к тому времени, отслеживая судьбу скота, который мапуче все же перегнали через перевалы, — согласно договоренностям, он подлежал возврату, но как бы «затерялся», — аргентинские агенты выяснили, что чилийские власти знали о подготовке великого вождя к походу. Однако вопреки договоренностям, ничем ему не помешали. Даже не дали знать Байресу (а возможно, даже и помогли оружием). Скорее всего, надеясь, что итогом станет спад активности соседей в Патагонии, а следовательно, возможность прибрать ее к рукам.

Никаких демаршей в связи с этим, конечно, не последовало (доказательств не было, скот растворился в пространстве, а политика есть политика), но стало ясно, что пренебрегать проблемой и дальше нельзя, и когда из донесений своих людей в южной пампе стало понятно, что Мануэль Намункура, сын и преемник «Наполеона», намерен мстить, сеньор Адольфо Альсина, военный министр, получил приказ заняться вопросом.

К порученному делу дон Адольфо подошел творчески, тем паче, что его, лидера «автономистов» Байреса, оно касалось в первую очередь. Вместо тактики рейдов, в целом, эффекта не дававшей, он первым делом определил зону, подлежащую зачистке, и весной 1875 года, когда ситуация в стране стала спокойной, приказал рыть Zanja del Alshina (Ров Альсины), длиной аж в 374 киломентра, три метра в ширину и два в глубину, — линию новой границы.

Стартовали бойко, трудились на совесть, взяв за образец фронтир Дикого Запада в США. По-взрослому:  с фортами, сильными гарнизонами и (самое главное!) телеграфом. Дабы оперативно оповещать и реагировать. Причем, как сказано в Очерках, «Основной силой в фортах стали местные жители и свободное полукочевое крестьянство —гаучо, не осознававшие своего классового единства с индейцами», и попробуй тут не улыбнуться еще раз.

Это, конечно, затрудняло налеты и особенно угоны. Malones, то есть, набеги перестали быть рутиной. Пресса Байреса ликовала, но требовала большего. Чтобы раз и навсегда. Общественность, уставшая от неприятных новостей с юга, тоже жаждала экстрима, желательно, с кровью. Однако сеньор Альсина, аристократ, придерживался широких взглядов.

«Я, — писал он, — далек от позиции сеньора Сармьенто и новомодных европейских философов, делящих расы на высшие и низшие. Мы все люди перед ликом Всевышнего, и гаучо, и краснокожие, в сущности, равны нам во всем, кроме уровня культуры. Индейцы дики, жестоки, невежелственны, о да! Значит, наша задача, колонизируя столь необходимые нам во имя прогресса дикие земли, не уничтожать туземцев, но цивилизовать и насколько возможно интегрировать».

Исходя из этой, согласитесь, гуманной идеи, он и действовал, стараясь, когда видел, что есть шанс, решать дело трубкой мира, и одно за другим привлекая к доброму сотрудничеству мелкие племена. А затем заключил «вечный союз» и с очень влиятельным вождем Хосе Картиэлем, договорившись о свободной торговле и помощи индейцам в переходе к оседлой жизни, доложив об этом президенту, Конгрессу и СМИ, как о крупном успехе.

И ведь правда же! Такая бескровная победа – повод для гордости, это всякий цивилизованный человек подтвердит. Но у вождя, человека весьма немолодого и традиционного, было свое мнение на сей счет. Оценив миролюбие «белого касика» как слабость, он вновь откопал топор войны, объединился с Мануэлем Намункурой, и в начале 1877 года два великих вождя атаковали границу, стерев с лица земли несколько фортов и городков, причем теперь вели себя «хозяева пампы» куда беспощаднее, чем раньше, пытая и убивая всех подряд.

Естественно, в Байресе такому финалу «мирной тактики», даже несмотря на то, что остальные «союзники», храня верность, помогали чем могли, — тем паче, что индейцы во время налета занесли в страну бушевавшую в пампе оспу, — но, тем не менее, поскольку на участках, где Ров уже был готов, индейцы не прорвались, за что Конгресс официально выразил дону Адольфо благодарность. Влияние его изрядно упрочилось, фракции сошлись даже на том, что лучшего кандидата в следующие президенты не найти, — а он вдруг взял, и самом конце 1877 года скончался, огорчив очень многих. Военным же министром стал генерал Хулио Аргентино Рока, триумфатор 1874 года, тоже «автономист», но из провинциалов, человек совсем иного склада, имевший совсем иную концепцию «умиротворения».

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме