18112017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (69)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

18 марта решится всё!

Очень кратко напомню.  В том, что «федералисты» проиграли, нет ничего странного. Старое неспешное время, когда провинции, в принципе, вполне самодостаточные, могли жить своей полунезависимой жизнью, получая дотации от Байреса и за это условно ему подчиняясь, минуло безвозвратно. Однако «центральный вопрос» оставался центральным. Либералы, фактические преемники «унитариев», во главе с Бартоломе Митре, по-прежнему исходили из того, что страна должна быть единой, а провинции обязаны подчиняться Байресу по принципу «упал-отжался» на том основании, что Байрес богачу и культурнее всех на порядок, если не больше.

До какого-то времени, пока власть в глубинке держали «федералисты», такую позицию разделяли и провинциальные либералы, — однако теперь, сами став властью, они хотели равенства, и это сближало их с байресскими «автономистами», никого не желавшими ущемлять, но при условии, что доходами со своих таможен будут распоряжаться сами. Что, конечно, не очень нравилось «автономистам» периферийным, — но в итоге, после создания Лиги губернаторов, некий компромисс все же возник. Ненадолго, разумеется, поскольку вопрос о таможнях никуда не делся, и тем не менее, на какое-то время вражда угасла, и дон символом компромисса стал дон Доминго Фаустино Сармьенто, «провинциал в Буэнос-Айресе и портеньо в провинции».

Руководителем он оказался удачным. Не во всем, ибо кое в чем был изрядным идеалистом или, по крайней мере, опережал свое время, однако старт для рывка в будущее обеспечил. А с 1873 года начал готовить себе замену, способную удовлетворить интересы всех заинтересованных сторон, — кроме «митристов», естественно, но мнение «пережитков прошлого» его очень мало волновало. И выбор в итоге оказался удачнее некуда: Николас Авежанеда. То есть, Авельянеда (Avellaneda), но мы ж не в Испании, вот и будем называть его с аргентинским прононсом.

Молодой (всего-то 36 лет) провинциал из Тукумана. Ярый «автономист». Правовед и экономист. Прекрасный педагог и управленец, фанатик народного просвещения. Штатский до мозга костей, даже не умел владеть оружием. Максимально близок к Сармьенто, считался его учеником и очень гордился этим. Вполне устраивал Лигу губернаторов. Да и «автономистам» из Байреса, пусть с оговорками, нравился. К тому же, в отличие от Митре, имел ясную программу, — «Нация, Конституция, Свобода», — с которой объездил всю страну, разъясняя провинциалам суть. Нация — высшая сущность,  объединяющая многое в едином. Конституция – список неотъемлемых прав и обязанностей, максимально защищающих интересы гражданина, провинци и общества в целом . А Свобода и вовсе проще простого: не делай никому того, чего не хочешь для себя, делай то, чего для себя хотел бы.

Короче говоря, хороший кандидат. С массой друзей, практически без врагов, в отличие от Митре, без шлейфа ошибок хуже, чем преступления,  и главное, устремленный в будущее, а не в прошлое. В том, что его шансы куда выше, понимал и сам дон Бартоломе, но дон Бартоломе очень соскучился по власти, а его ближний круг по плюшкам, и они готовились взять реванш, сделав ставукк  в  на февральские выборы в провинции Буэнос-Айрес. Там их лозунги, — грубо говоря: «Аргентина кончается за MCAD» и «Хватит кормить провинциалов!», — портеньос, привыкшим считать себя пупами земли, нравилась больше, чем пропаганда «автономистов», предлагавших, в сущности, то же самое, но  более реалистично. А победа в ключевой провинции означала возможность говорить с Лигой с позиции силы, — так что вопрос был принципиален.

И вот: 1 февраля. Выборы, по итогам которых «митристы» победили. Хотя и жаловались, что могли победить убедительнее, если бы не махинации на трети участков, — но взяли верх. Однако провинциальная Ассамблея, когда победа оппозиции стала очевидной, приняла постановление о новом порядке проверки бюллетеней, и через несколько недель, обнулив все листки с помарками, официально сообщила, что «автономисты» одержали убедительную и совершенно законную победу.

Мошенничество было столь наглое и откровенное, что «митристы» объявили выборы «ничтожными», однако им официально объяснили, что их мнение ничего не значит, поскольку все по закону, — а в порядке неофициальном, за дружеским столом, просто напомнили, что они сами так поступали, когда были при власти, так что, сами понимаете. Но, в общем, можете подавать заявление, после выборов президента Ассамблея рассмотрит.

Естественно, такой ответ не прошел. То есть, сеньор Митре не отрицал, что сам махинациями занимался вовсю, но полагал, что ему можно, потому что он гений, а остальным нельзя. Обиженные потребовали встречи с президентом, и дон Доминго, тоже естественно, не отказал. Однако, выслушав претензии с намеком на «В борьбе обретем мы право свое», ответил, что является главой государства, а выборы в провинции Буэнос-Айрес чисто внутреннее дело самой провинции, вмешиваться в которое не вправе. При этом предупредив, что на шантаж не поддастся, но намекнув, что надо подождать до 18 марта, когда состоятся выборы нового президента, а там уж как карта ляжет.

Типа, если выиграет сеньор Митре, перед ним распахнется широкое окно возможностей, да и Байрес не будет столь актуален, а если победит сеньор Авежанеда, то оба президента, и уходящий, и будущий, постараются убедить провинциальную Ассамблею удовлетворить претензии «митристов» в качестве компенсации. Правда, дон Николас? – и кандидат от «автономистов», тоже присутствовавший на стрелке, однозначно сказал «si», после чего сеньор Митре подытожил: «Vale! Xудшее из голосований пристойнее, чем самая лучшая революция. Мы готовы подождать».

Накололи! Нас с тобою накололи!

И ждали. До 18 марта, а потом до 12 апреля,  когда были объявлены окончательные итоги, и оказалось, что за дона Бартоломе, кроме Байреса, проголосовали только маленькие Сан-Хуан и Сантьяго, — итого 146 выборщиков против 79, — после чего, поздравляя преемника, сеньор Сармьенто с чувством заявил: «Вы, мой друг, символ новой Аргентины. Вы первый президент, который не знает, как устроен пистолет». И дождавшись, вновь обратились к президенту, напоминая о договоренности, а президент, — дал слово, держись! – действительно, послал в Ассамблею запрос. Указав на то, что вот ведь за «Митре наш президент» высказалось большинство портеньос. Так? Так. А стало быть, может быть, 1 февраля было так же, и не исключено, что претензии обиженных небезосновательны. Надо бы проверить. Не приказываю, но прошу.

Просьбу уважаемого человека почему не исполнить? Депутаты, — в основном, «автономисты», — запросили у провинциальных коллег документацию, начали проверку и проверяли довольно долго, больше двух месяцев, а 18 июля, наконец, огласили вердикт: все в порядке, выборы 1 февраля прошли с незначительными нарушениями, не повлиявшими на итог голосования, и следовательно, итоги соответствуют волеизъявлению граждан. Провинциальная Ассамблея, стало быть, «автономистская»; губернатор, ею избранный, тоже «автономист». После чего сеньор Сармьенто развел руками (дескать, сделал, что мог), и сеньор Авежанеда тоже развел руками (дескать, ну что тут поделаешь?).

В скобках. Заранее прошу прощения за длинные цитаты, но они очень к месту, а без них никак. Излагая свое мнение об этих выборах (и обо всех тогдашних выборах вообще), Мигель Луна, один из крупнейших историков Аргентины за все время ее существования, «аргентинец из аргентинцев и портеньо из портеньос», явно испытывает неудобство.

Дескать, ну да, «так же как и раньше, фальсифицировались выборы, что всегда влекло за собой гибель и ранения граждан. Не было ни списка тех, кто мог голосовать, ни постоянных представителей власти; без всякого удостоверения личности любой мог голосовать четыре-пять раз; власти могли отказать в праве голоса, заявив, что гражданин не из этого округа, но в то же время можно было явиться в пять или шесть разных округов». Но!

«Но в любом случае это была демократическая республиканская практика, фактически не существовавшая в эпоху Росаса и осуществлявшаяся после его свержения кровавыми методами. Теперь хотя насилия не стало меньше и некоторые выборы сопровождались жестокими действиями, по крайней мере, просматривалось определенное уважение к результатам выборов, какими бы они ни были».

Если вдуматься, то есть тут некоторая доля раздвоения демократической личности. «Законы, конечно, нарушались, но… существовало определенное чувство вины каждый раз, когда закон нарушался слишком грубо, когда имели место слишком скандальная фальсификация выборов или неоправданное вмешательство в дела провинций. Когда влияние или воздействие официальных властей на политику было чрезмерным, власти, безусловно, пользовались итогами фальсификаций и рассматривали попытки силой отменить их результаты, как преступление, но, во всяком случае, стеснялись этого и стремились скрыть или как-то оправдать подобные факты… Сам факт этой неловкости говорит о росте уважения к юридическим нормам».

Не думаю, что тут нужно что-то комментировать. Но вот ведь что забавно: сеньор Митре сотоварищи, либералы старого закала, собственно, создавшие такую систему, испытав действие своего же детища на себе, не стали «принимать волю несовершенной демократии», а решили действовать как те, кого они так резко критиковали и кого с таким кровавым трудом свергали. Иными словами, сразу после оглашения вердикта, началась подготовка к «революции».

Естественно, «во имя торжества конституционных ценностей». Со ставкой на ополчение Байреса и некоторых других провинций, а также лично преданных Митре офицеров уругвайского происхождения и, — алле ап! – остатков разгромленных тем же Митре «федералистов» из глубинки, готовых идти против властей хоть вместе с самим Дьяволом. А поскольку речь шла о «революции» в масштабах страны, главной целью, естественно, стало недопущение к власти «мошеннически избранного» Николаса Авежанеды, хотя уж он-то, в отличие от депутатов в Байресе, был избран вполне корректно.

Логики нет, но какая тут логика? Единственное, на чем настаивал Митре, это не начинать никаких восстаний до 12 октября, пока сеньор Сармьенто, в полной законности которого сомнений нет, пребывает на посту, и с этим согласились все заговорщики. Чем, разумеется, не преминул воспользоваться президент. Его влияние в войсках было не меньшим, чем у Митре, а оставлять интеллигентного дона Николаса наедине с такой проблемой никак не следовало, и дон Доминго 23 сентября отдал приказ отстранить от командования всех офицеров-«митристов», в первую очередь, командующих гарнизоном Байреса и ВМФ.

Субординация есть субординация. Начальник гарнизона подчинился, а вот морской волк проявил неуважение. Заявив, что Сармьенто уже почти не президент, Авежанеду же он в гробу видал, адмирал, ни с кем не согласуя, начал «революцию», 24 сентября арестовав нескольких несогласных капитанов. Но не всех, и весь флот поднять не удалось. Тем не менее, две канонерки блокировали устье Ла-Платы, что по всем канонам означало начало гражданской войны, о чем на следующий день сообщила «митристская» La Prensa. Тактично умолчав, что речь идет о мятеже против все еще законного Сармьенто, — чего очень не хотел делать скверный вояка, но опытный политик Митре.

Верните нам голоса!

Хода назад уже не было. Митре, сразу после известий о восстании на флоте покинувший город и всплывший в Монтевидео, дал команду. «Уругвайцы» один за другим посылали в министерство прошения об отставке и уходили к нему, кто с подчиненными частями, кто сам по себе. Честно дождался 12 октября только один, чье  запоздалое появление встретили колкими шутками, — и через пару-тройку дней вернувшийся из Уругвая дон Бартоломе принял командование разношерстной, но внушительной (5000 бойцов, в основном, сабель) армией, тотчас опубликовав прокламацию, убедительно объясняющую, что борется за «святые ценности демократии». На что сеньор Сарьменто откликнулся еще более убедительной прокламацией в стиле «сам дурак».

Тем временем, на юге, в провинции Кордова, генерал Теофило Ивановский (выросший в Аргентине поляк), очень лояльный Сармьенто, получив из столицы приказ готовиться к любому развитию событий, сообщил об этом своему другу генералу Мигелю Арредондо, не подозревая, что тот участвует в заговоре. 24 сентября президент послал новую депешу, приказав Ивановскому, имевшему очень мало войск, не вступать в бой, а отходить. Однако станция, куда пришла телеграмма, уже была захвачена мятежниками, и Арредондо, представившись Ивановским, попросил инструкций на случай, если глава «революционеров» попадет в плен. Ответ был предельно краток: «Стрелять в его пустой барабан без разговоров», и реакция на ответ тоже: «Пошел к черту, старый дурак!».

Дальше у дона Мигеля все шло, как по маслу, — войска его любили, переходили к нему, и единственным поводом для огорчения стала неожиданная гибель генерала Ивановского, решившего отстреливаться при аресте. К тому же, на помощь пришло ополчение из Сан-Луиса, одной из немногих «мистристских» провинций, и полковник Хулио Аргентино Рока, посланный на подавление, учитывая превосходство мятежников в живой силе и оружии, отступил, дав войскам Арредондо возможность занять Кордову, важнейшую «внутреннюю» провинцию. Там генерал взбодрил солдат раздачей денег из конфискованной казны и пополнил ряды добровольцами, — хотя и не очень многочисленными («федералисты» не забыли зверств Митре, «автономисты» же и вовсе смотрели волками).

Впрочем, при всех успехах, было ясно: когда к полковнику Рока придут пополнения (а в том, что они придут, сомнений не было), удачи закончатся. А потому, оставив Кордову, дон Мигель, ведя за собой 2,5 тысячи солдат, двинулся на юг, в провинцию Сан-Луис, где добровольцев, как ему сообщили, было в избытке, по пути разбив правительственные части при Санта-Росе и заняв «автономистскую» провинцию Мендоса, где остановился, ожидая Митре.

К Мендосе продвигался и дон Бартоломе, понимающий, что идти на Байрес, не объединившись, вопиюще глупо. Без осложнений, по пути побеждая в мелких стычках, без особого труда, поскольку сильных подразделений на пути не было. С пленными не церемонились. Не то, чтобы расстреливали, но, скажем, одолев лояльного Байресу индейского вождя Сиприано Катриэля, дон Бартоломе приказал передать всех пленных, в том числе вождя, его родному брату Хосе, зарившемуся на место вождя, а тот, понятно, велел всех убить, после чего сам возглавил осиротевшее племя, — а экс-президент повел 5000 всадников на север.

Ну и шел себе без приключений, пока не дошел до «Зеленого ранчо», где заняли позицию вшестеро меньшие силы противника. , только пехота, но хорошо укрепившиеся. В принципе, атаковать не было никакой нужды, — пехота не может преследовать конницу, — но Митре не был бы Митре, прояви он хотя бы на сей раз хоть какое-то понимание военной необходимости. Проигравший все сражения, в которых командовал чем-то большим, чем полк, он был убежден в исключительности своего таланта, и когда командир правительственных войск позволил себе оскорбить великого полководца отказом капитулировать, утром 26 ноября дон Бартоломе бросил конницу на окопы.

О дальнейшем в мемуарах разнобой. Сам Митре утверждает, что дело провалили дураки-офицеры, не сумевшие понять его гениальные стратагемы. Уцелевшие командиры, напротив, единогласно твердят, что просили генерала не ставить их в положение caudillos, которых они сами когда-то били. Но как бы то нибыло, семь атаки и четыре часа спустя, потеряв 260 человек, в том числе десяток офицеров, только убитыми, «революционеры» ушли, — как некогда уходили с потерями «федералисты», пытавшиеся идти с пиками на винтовки войск, посланных самим Митре. Воистину, Судьба насмешлива.

Для дона Бартоломео этот бой стал финалом кампании. Десять дней спустя его поредевшая, деморализованная, разбегающаяся армия, окруженная со всех сторон, капитулировала, причем полностью и безоговорочно: ни одно из условий Митре, требовавшего хотя бы дать ему и его командирам возможность уйти, выполнено не было; великий человек пошел в плен на общих основаниях.

На западе, у генерала Арредондо дела шли куда успешнее. Он шел вперед, занимая мелкие провинции, назначая «губернаторов» и реквизируя средства, но примыкать к нему никто не спешил, а полковник Рока, идя по следу инсургентов, подтягивая подкрепления и держа курс на Мендосу, отдать которую ему, учитывая стратегическую важность города, глава мятежников никак не мог. В итоге, 6 декабря дон Мигель занял позиции у Санта-Розы, где совсем недавно Госпожа Удача улыбнулась ему от всей души.

По сути, все выглядело ровно так, как у Зеленого Ранччо, но навыворот, в пользу повстанцев. Вот только сеньор Рока, в отличие от Митре, был стратегом. Вместо того, чтобы бросать войска в самоубийственную лобовую, он утром 7 декабря основными силами атаковал арьергарды противника, совершенно дезориентировав Арредондо, до последней минуты полагавшего, что противник наступает по фронту, и в конце концов, «революционеры» не устояли. Кто не погиб, сдался. Уйти удалось немногим, в плену оказался и сам генерал Арредондо, — однако великодушный победитель, уважая и ценя дона Мигеля, накануне трибунала, где приговор мог быть лишь один, вывел побежденного из лагеря и отпустил.

После этого подавить мелкие вспышки в различных медвежьих углах труда не составило, а всех лидеров, кроме Арредондо,  взяли в плен,  судили и приговорили к расстрелу. Включая  сеньора Митре. Правда, президент Авежанеда, по натуре мягкий, да и не желая множить врагов, приговоренных помиловал «ради национального мира и согласия, а также учитывая патриотизм и былые заслуги», но «старые либералы»-унитарии оказались в таком же политическом кювете, как и  «федералисты». Национальная Автономистская партия на долгие сорок лет стала гегемоном политической жизни страны, помимо всяких вкусностей взвалив на себя груз решения многочисленных и очень непростых задач

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме