25072017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (52)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

День простоять да ночь продержаться

События осени 1869 года можно описывать долго и подробно, но, думаю, ни к чему, ибо монотонно. Бразильцы медленно продвигались вперед, натыкались на сопротивление в поселках (не стану утомлять читателя труднопроизносимым названиями на гуарани) и маленькие укрепрайоны, брали их штурмом, чаще со второго-третьего раза, несли маленькие потери убитыми и большие ранеными, после чего останавливались, приходя в себя от успехов, а иногда и от мелких, но болезненных поражений.

При этом, после каждой стычки, после каждого взятого хутора граф д¨Э в Асунсьоне торжественно объявлял, что война наконец-то завершена, и ошибался. Для парагвайцев каждая задержка врага становилась маленькой, но очень важной победой, дарившей им еще немного времени и свободы маневра. Оторвавшись, они уходили дальше, в слабо населенные северные холмы, и там все начиналось сначала: траншеи, мастерские, — уже совсем кустарные, но все-таки, — и учебные лагеря для новобранцев. Ибо, вопреки всему, люди шли, и даже в начале 1870 года, в местах совсем пустынных, согласно ведомостям Рескина, армию пополнили 563 единицы живой силы.

Впрочем, наверное, уместнее сказать: «еле живой». Места становились все пустыннее, без пастбищ, почти без ферм, — и уходящие колонны редели даже в «тихие» дни, и даже не говоря о дезертирстве, потому что теперь дезертиров почти не было: остались, в основном, те, кто все для себя решил сознательно и навсегда. Голод, еще раз голод, совсем невыносимый голод (от недоедания умерла и 17-летняя Аделина – дочь Марискаля от Хуаниты Песоа, получавшая такой же паек, как и все), естественным довеском к голоду – болезни и вереница бредущих людей, в общем (считая всех) к декабрю уменьшилась вдвое, примерно до двух с половиной тысяч полумертвых душ.

Правда, не только за счет смертности. Примерно с середины октября решением военного совета около редких ферм, где были какие-никакие поля и огороды, начали оставлять тех, кто уже не мог идти: в основном, беженцев и женщин, пожелавших оставить военную службу. А также «второстепенных» арестантов, которых военным советом было решено амнистировать, поскольку вину перед Родиной искупили трудом на пользу армии. Им предстояло как-то кормиться и ждать бразильцев в надежде, что нонкомбатантов убивать не будут.

Тогда же войска разделили на несколько колонн: лучшие, с полковником Ромеро, шли в арьергарде, новобранцы, с полковником Гена, отошли в сельву, где организовали «учебку», основные силы – в урочище Игатими, около очередной «временной столицы», райцентра Панадеро. Именно там 16 октября Марискаль обратился к войскам, отдав важнейшие распоряжения:

«В нашей победе нет сомнений, но, возможно, я не доживу. Вот рядом со мной генерал Кабальеро. В эти тяжелые часы нашей жизни, я прошу всех вас, если меня не будет, верить ему так, как верю я, любить его так, как люблю я, и твердо знать, что он никогда не сделает ничего, что может пойти во вред Родине». Затем, когда солдаты трижды прокричали “Pipu!” («Ура!» на гуарани), президент, обращаясь уже к дону Бернардино, добавил: «Мне бы хотелось, мой друг, чтобы когда-нибудь Вы, так же, как я Вас, рекомендовали народу полковника Панчито Лопеса Линч, но только если он будет достоин, если его мать не станет возражать, а у Вас не будет на примете лучшего преемника».

Здесь, в Панадеро, парагвайцы позволили себе последний сколько-то длительный отдых. Сюда же в один из дней явились вожди gayus, лесных гуарани из дебрей Чако, почти не тронутых цивилизацией и очень воинственных. Они принесли тюки с продовольствием и предложили прислать воинов. Дескать, люди сельвы помнят добро. Они не забыли, что Karai Guazu (Великий Господин, то есть, д-р Франсиа) когда-то защищал их от пришельцев с севера, они не забыли, что Monai Karai (Большой Господин, то есть, дон Карлос) присылал им хорошие вещи и лекарей, и теперь они должны помочь Yaha Karai (Смелому Господину). Иначе все семь проклятых детей Tupã, которого белые люди называют Хесус, строго накажут их. Так сказал сам Tupã.

Продовольствие Марискаль, разумеется, принял с благодарностью, а от воинов отказался, пояснив, что пришельцы воюют с ним, а не с людьми gayus, но если воины лесных людей вступят в его армию, лесные люди тоже станут врагами пришельцев, которые убивают всех, даже детей. А людей gayus не так много, чтобы подвергать опасности гибели весь народ. Но, вместе с тем, если вдруг Tupã скажет еще что-то, за любую информацию, любую помощь, каждый мешок зерна он, Yaha Karai, будет благодарен и когда-нибудь, после победы, заплатит за все сторицей, самыми лучшими ружьями, топорами и лекарствами.

Короче говоря, в Панадеро слегка пришли в себя. Бразильцы не давили: у них тоже тоже не хватало припасов, а кроме того, генерал Коррейя да Камара предпочитал не испытывать судьбу. Как сам он позже писал, «в происходящем было нечто мистическое, недоступное разуму. Каждое столкновение отдавало нам новое пространство, противники погибали, но и наши погибали, а у меня возникли трудности с подкреплениями, тогда как эта “армия призраков” казалась неисчерпаемой, словно ее, в самом деле, пополняли солдаты, погибшие в предыдущих боях».

Поэтому – ползли. Один за другим занимали лагеря, тщательнейшим образом фиксируя состояние людей, более похожих на скелеты, а затем отсылая в Асунсьон снимки, рисунки и протоколы допросов, с особым упором на показания «невинно пострадавших дам из высшего света», дававших очень ценные и нужные показания. Простонародье, ничего полезного сказать неспособное, даже не опрашивали, но, правда, и не убивали: после отъезда культурного принца нравы стали помягче.

В итоге, войска Марискаля, около тысячи «старослужащих», маневрировали в холмах, отвлекая имперцев от учебных лагерей. По ходу, столкнулись с тремя сотнями сытых скуластых солдат в новенькой незнакомой форме, при маленьких пушках. Как оказалось, правительство нейтральной Боливии, давненько (как и Аргентина) зарившейся на богатый Чако, решило воспользоваться ситуацией и под шумок присвоить то, на что не претендовала Бразилия, —

в полной уверенности (предварительно почву прощупали), что потом Рио, совсем не желавшее излишнего усиления Байреса, аннексию поддержит. Мнение «временного правительства в Асунсьоне», естественно, никого не интересовало, а Марискаля уже не принимали в расчет. И зря. Итогом встречи стало паническое бегство втрое поредевших боливийцев, а у парагвайцев появились новые ружья, боеприпасы и две легкие пушки.

И вновь: переходы, привалы, переходы. Удачный бой под Чирикуэло, затормозивший врага на две недели. Соединение с остатками войск, защищавших оставленные укрепрайоны (не дезертировал никто). Затем – короткий рейд, на бразильскую территорию, где в деревеньке Пунто Пору подняли парагвайский флаг, а затем, согнав население на площадь, заставили его провозгласить Бразильскую Республику, — после чего, разжившись продовольствием, вернулись в Холмы Амамбай, на соединение с полковником Гена, чьи солдатики уже завершили курс молодого бойца.

«В один из дней, — вспоминает Хризостомо Центурион, — воспользовавшись тем, что Марискаль насвистывал какой-то парижский вальсок, что было признаком очень хорошего расположения духа, я позволил себе спросить, что дает ему силы для такой уверенности в победе. “Ах, полковник, — был ответ, — в победе я уверен, потому что с нами народ, а народ победить нельзя, весело же мне потому, что они выдыхаются. Очень скоро они выдохнутся совсем”». И что самое интересное, слова президента не были вовсе уж пустой фантазией…

Право знать

Повторяться не стану, — в «бразильском» томе все изложено подробно, — но Империю на исходе пятого года войны тоже трясло. Постоянные призывы, закупки оружия, все прочее, без чего не обойтись, содержа колоссальную армию, стоило бешеных денег, а шесть британских займов поставили динамично развивавшуюся страну в положение, близкое к отчаянному. Инфляция, нехватка рабочих рук, банкротства, — все это, естественно, гулким эхом отзывалось в парламенте, где либеральная оппозиция, несколько лет сидящая в полуподполье, окрепла и перешла в наступление.

Консервативный кабинет, поддерживавший императора в смысле «войны до победного конца», пришлось превратить в коалиционный, потом разогнать, провести новые выборы, вообще принесшие победу либералам, а потому признанные недействительными. Какое-то время Дом Педру пришлось рулить страной в ручном режиме, что он не любил и считал неправильным. Однако и новые выборы, проведенные «как надо», вновь привели к формированию коалиционного кабинета, категорически заблокировавшего все разговоры о «седьмом займе», после чего из Асунсьона пришлось отзывать Добровольческий корпус (10000 бойцов), который не на что стало содержать.

Хуже того, в либеральной прессе зазвучали нотки пацифизма: дескать, наша война не только дорого стоит, но и преступна, она разрушает экономику, уничтожает мораль, и вообще, выгодна только Дому Браганца, из-за амбиций которого продолжается. В газетах появились совсем не дружеские шаржи на членов правящего дома и карикатуры на «великих полководцев», отрывки из писем с фронтов, — о резне в Перибебуе, о детях-солдатах при Акоста Ню, о массовых казнях и мародерстве в Асунсьоне, — и хотя военная цензура лютовала, поделать она могла мало что.

А и хуже того: нечто в этом же духе зазвучало и в провинциальных ассамблеях, одна за другой принимавших решения об отзыве своих национальных гвардий, и даже с трибуны парламента. Депутатам, плевать было на Парагвай, но такого роскошного повода ограничить власть монарха и порассуждать о достоинствах республики либералы упустить не могли.

И добро бы проблемы ограничивались внутренней политикой. С каждым днем все больше тускнел имидж Империи на международной арене: «черная легенда», запущенная в свое время Рио, возвращалась бумерангом, а это уже было серьезнее некуда, ибо стабильность бразильской монархии держалась не только на Конституции, которую, если что, недолго и поменять, но (традиционно!) на личном авторитете императора.

Как известно, Дом Педру и в стране, и за ее пределами имел репутацию «идеального человека и политика», гуманного, прогрессивного, бескорыстного, абсолютно объективного, — короче, без недостатков. К его мнению прислушивались, его советы и рекомендации принимали к исполнению, и это обеспечивало бразильскому обществу дополнительный запас прочности.А теперь, из-за этого клятого Парагвая имидж начал тускнеть. Если раньше вся Латинская Америка смотрела на Рио, как на «факел прогресса» и пример для подражания, то на последнем этапе войны симпатии поменяли вектор, и это подчас принимало формы яркие до полного бурлеска.

Например, в Колумбии многие годы тянулась вялотекущая гражданская война, в связи с чем, Конгресс не работал, ибо сеньоры депутаты сражались в противостоящих армиях. И тем не менее, в конце 1869 года случилось вовсе несусветное: обе стороны объявили перемирие и собрались в Боготе на экстренную сессию, осуждающую агрессию Бразилии против Парагвая и выражающую поддержку «его законным властям от имени всего колумбийского народа». После чего разъехались, и «гражданочка» пошла по новому кругу.

Менее броска, но не менее однозначна была и позиция Перу, и позиция Чили. Но если мнение соседей по континенту, хотя и сердило, ничего не определяло, то мнением Европы император дорожил, и оно его весьма тревожило. К тому, что парижские СМИ смакуют «парагвайское кровопускание» в нехорошую для Рио сторону, да еще и рассуждая о «кровавой истории Дома Браганца», в общем, привыкли, — но оттенок осуждения появился и в цайтунг унд альгемайнен Пруссии, — а уж каким чудом Грегорио Бенитесу удалось (в 1870-то!) добиться единства прусской и французской общественности по какому угодно вопросу, это отдельный, очень интересный вопрос.

На главном же  главном участке фронта, в Вашингтоне, по-прежнему держал позиции генерал Мак-Мэхон. И не просто держал, но активно наступая. Правда, противник уже контратаковал всерьез. Британская пресса, бразильская пресса, аргентинская пресса хором клеймила «ручного paddy Лопеса, предположительно, отрабатывающего кровавые деньги тирана».

Над этим, учитывая репутацию Good Marty, правда, смеялись, но подключились и «свои»: когда МакМэхон предъявил документы, свидетельствующие о наличии бизнес-интересов Чарльза Уошберна в Рио и его причастности к заговору, мощный клан Уошбернов подал в суд, обвинив «варварского лоббиста» в «клевете из-за религиозных предрассудков». Дескать, посол США одно, а бизнес его брата в Империи — совсем другое, и фанатичный католик травит честного протестанта из солидарности с таким же фанатичным католиком.

Вес клана в структуре «аристократических семейств» Новой Англии был высок, — как-никак, дальняя родня Роозевелтов, — и на фоне потомков первых пилигримов «какой-то ирландец» не котировался, так что, в январе 1870 года Комитет палаты представителей по внешним сношениям открыл официальное расследование событий, связанных с предполагаемыми зверствами Лопеса и «несправедливыми обвинениями» в адрес бывшего посла.

На слушаниях Уошберн выл в голос. Ему подвывали друзья и родственники, на трибуну вытаскивали невесть откуда привезенных «жертв репрессий Лопеса», с отчетливым мексиканским акцентом, под присягой свидетельствовавших, что м-р Уошберн чист и прав, а м-р МакМэхон все врёт. В итоге, проголосовали за резолюцию, объявляющую Лопеса «диктатором», но все обвинения, в том числе в «личной заинтересованности в незаконных сделках с автократом» с генерала сняли, после чего он удвоил усилия.

Декабрь, под присягой перед Комиссией: «Пока я жив, я не устану повторять: президент Лопес — сгусток воли парагвайского народа, воплощение национальной решимости. Некоторые аристократы растерялись, некоторые дрогнули, но среди простых людей, и я думаю, что среди большинства их большинства, существует самая преданная привязанность к Лопесу. Это преданность, которая превосходит все, что я когда-либо видел. У меня такое впечатление, что это чувство существует среди подавляющего большинства людей, ибо Лопес представлял народный суверенитет Парагвая».

Декабрь, выступление перед Комитетом Ветеранов Нью-Йорка, на тот момент, крайне влиятельной организацией: «Договор, начавший эту войну, сам по себе грубое оскорбление понятий демократических ценностей… Это война захвата и поглощения сильным слабыми, и я утверждаю, что война со стороны союзников несправедлива с самого начала, а сплетни о зверствах выдумка врагов. Правда состоит в том, что военные законы там крайне суровы… Что же касается самого маршала Лопеса, джентльмены, то он вовсе не монстр, каким его представляют нанятые его врагами люди. Он настоящий солдат, как мы с вами, джентльмен и достойный человек. Его самая страшная вина в том, что он не уехал в Европу, отдав свою страну на разграбление, но уже пять лет вместе с простыми парнями, такими же, как мы с вами, героически свободу своей Родины».

Подходя продуктивно

Рaddys, если растормошить, — живя рядом с ними, подтверждаю, — народ резкий, и если заводятся, не дай Бог. А выступления МакМэхона заводили, и рассказы о  «храброй ирландке, плечом к плечу с муже и сыном сражающейся за свободу» еще больше повышали градус. Так что, итогом всей этой бурной деятельности, несмотря на резолюцию Конгресса, стал коллективный адрес «старейшин» 69 (ирландского) и 72 (ирландско-немецкого) Нью-Йоркских полков на имя президента с просьбой оказать помощь «героическому парагвайскому народу». А также сбор средств для покупки «некоторых самых необходимых парагвайскому народу товаров» и начало записи волонтеров, «желающих ознакомиться с достопримечательностями Южной Америки».

Увы, слишком поздно: на дворе стоял уже февраль. Президент же Грант, не желая конфликтовать по пустякам с Конгрессом, адрес принял, но промолчал. А вот генерал Грант, «почетный рядовой» обоих подписавших обращение полков, промолчать не смог. В начале февраля было объявлено, что «какое бы то ни было признание т. н. “временного национального правительства” со стороны США возможно только после достижения им договоренности с правительством законного президента м-ра Лопеса». Кроме того, Эмилиано, старший сын Марискаля, был повторно принят в Белом Доме, причем в один день с послом Аргентины, а еще до этого, в самом конце декабря…

Впрочем, насчет «еще» расскажу позже. А пока что, возвращаясь в Рио, повторю: война, казалось бы, — во всяком случае, согласно рапортам графа д´Э, — в течение минувшей осени выигранная уже пять раз, стала для императора и правящей консервативной партии больным зубом, который следовало удалить как можно скороее, во что бы то ни стало, и без новых вливаний, на которых страстно настаивал принц, уверяя, что иначе не справится, и «Лопес останется хозяином положения в северных районах еще минимум на год… Возможно же, и не только северных, потому что после ухода союзников мы, контролируя Асунсьон, не можем быть уверенны в прочности своего положения».

Иными словами, зятек впал в панику, вслед за ним впала в панику обычно спокойная, но обожавшая мужа кронпринцесса, и холодный, сдержанный маркиз Параньос, мастер многоходовок, которому Дом Педру полностью доверял, в приватных письмах сообщал монарху, что «некоторое уважение в войсках, завоеванное Его Высочеством на фронте, сходит на нет здесь, в Асунсьоне, где он подчас позволяет себе публично говорить, как соскучился по Рио и супруге». Намек на желательность замены сквозь строки аж криком кричал, но оба, как император, так и маркиз, понимали, что отзыв потомка Орлеанов, пока Лопес жив, невозможен, ибо будет воспринят всем миром, как поражение мужа кронпринцессы.

В итоге, был заключен «пакт двоих». Два солидных, опытных, абсолютно понимающих друг друга политика пришли к соглашению: главнокомандующим остался принц, но посол Империи в Асунсьоне получил все необходимые полномочия, нен обязывающие его, приняв решение, советоваться с зятем монарха, и через несколько дней, пригласив к себе тройку в полном составе, посол сообщил «триумвирам», что Империя больше не способна тащить их на своей шее. Войска уходят. Остается только корпус Коррейя да Камара, сражающийся с «известными бандитами в ряде северных регионов», но этих пяти тысяч мало, а в Асунсьоне и вовсе оставлять некого, так что, господам остается рассчитывать на свои силы.

Реакцию господ понять несложно. Их как бы власть в полуразрушенном, переполненном беженцами, готовыми на все ради куска хлеба городе и так держалась на соплях, — вернее, на штыках бразильцев, к этому времени уже дважды отбившим нападения голодных толп, подстрекаемых «лопистами», на Дом Правительства, и сообщение маркиза вызвало естественный вопрос: «Что же делать?», с выражением полной готовности исполнить все, что бы ни порекомендовал куратор из Рио. Который, естественно, что делать, знал, и сразу взял быка за рога.

Итак, временному правительству Парагвая нужны, скажем, пять тысяч солдат. Две, чтобы держать в кулаке  столицу, тысяча на всякий случай, и еще минимум две для отправки подкреплений на север, потому что хватит бразильским мальчикам самим воевать за парагвайские интересы. Но взять эти очень нужные пять тысяч бойцов неоткуда. Если объявить призыв, никто не пойдет, если начать хватать насильно, рекруты будут убегать, а то и чего похуже, ибо все пороха понюхали и смерти не боятся.

Значит, солдатикам нужно платить. Однако даже если платить, имеющиеся кадры ненадежны. Многие устали от войны и все рано будут разбегаться, а многие все еще верны кровавому тирану, и давать им оружие никак нельзя. А раз так, выход один: нанять хороших профессионалов, и Бразилия готова уступить свой 2-й корпус, 4600 штыков и сабель с 30 легкими орудиями, чтобы те, формально хором уйдя в отпуск, на год встали под парагвайский флаг. Но, конечно, под бразильским командованием.И так победим.

Конечно, подчеркнул маркиз, это будет стоить денег, которых у почтенного Триумвирата нет. Однако ничего страшного: Бразильская Империя всегда готова помочь друзьям, и у нее достаточно прочные связи с лондонским Сити, чтобы уверенно утверждать, что ни Бэрринги, ни Ротшильды не откажут. А залогом могут стать государственные земли. Очень хороший будет залог. Но, разумеется, поскольку ситуация экстренная, условия и проценты, а также комиссионные, положенные Бразилии за посредничество, тоже будут экстренными,

однако, господа, все затраты можно будет отбить в ходе послевоенной реконструкции страны, под которую тоже можно будет (император гарантирует!) взять кредиты. Тем паче, реконструкция дело такое, что никто не уйдет обиженным. А пока что, заключил маркиз, вопрос стоит проще простого: кому из вас хочется увидеть оборванцев Лопеса под Асунсьоном? Никому? Я так и думал. Ну и хорошо. Пишите запрос на имя Его Величества…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме