16102017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (5)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Про непопсовую страну Парагвай

Вернемся чуть-чуть назад. Месяца через два после создания Патриотической хунты, Мануэль Бельграно, один из столпов «якобинства», получил важнейшее назначение. Ему поставили задачу поддержать сторонников Майской революции во «внутренних» провинциях Корриентес и Санта-Фе, граничащих с Байресом, а также в Парагвае и на Восточной полосе, а через пару дней лично сеньор Морено внес уточнение, определив главной целью Парагвай, где, как всем было известно, испанцы непопулярны, а войск у них очень мало.

Ранее даже предполагалось, что все пройдет без всяких осложнений: в Асунсьон просто направили эмиссара, некоего Альфонсо Эспинолу, чтобы сообщил о событиях и предложил братское единство. Правда, допустили серьезную ошибку: выбирая, кого послать, сеньора Эспинолу предпочли на том основании, что он долго жил в Асунсьоне, работая в аппарате бывшего губернатора Риберы, а стало быть, имел связи. Вот только не учли, что Рибера был крайне непопулярен (его даже собирались свергать), и отсвет непопулярности шефа лежал на его бывших подчиненных.

В числе других, осточертевших, попросили убраться и дон Альфонсо,  и его возвращение 21 июня само по себе асунсьонскую общественность неприятно удивило, тем паче, что посланец Байреса (видимо, невеликого ума мужчина) с места в карьер занялся отсебятиной, заявив, что назначен губернатором Парагвая. Это уже крепко насторожило, но, тем не менее, кабильдо Асунсьона собрался на экстренное совещание. Мнения звучали самые разные, в первый день ни к чем конкретному не пришли, а наутро, открыв заседание, слово взял до тех пор молчавший алькальд (мэр) города, человек, уважаемый и во дворцах, и в хижинах.

А теперь, — поскольку на сцену вышел человек, о котором мы будем еще говорить много и часто, — информация к размышлению. Хосе Гаспар Родригес де Франсия-и-Веласко, сын отставного португальского офицера-артиллериста, осевшего в Парагвае, и креолки из знатнейшей семьи Асунсьона, родственнице фамилий Веласко, Йегрос и Ледесма, потомков первых конкистадоров, родился 6 января 1766 года, и уже в четыре года умел читать, писать и считать до тысячи.

Блестяще окончил теологический факультет в Кордове, получив степень доктора и прозвище «мизантроп», поскольку в гулянках не участвовал, предпочитая читать, — в основном, запрещенные французские книги, — и став в итоге фанатом Руссо. Один из двух парагвайцев, имевших высшее образование, и единственный остепененный, свободно говорил по-испански, по-французски, на латыни и гуарани, знал португальский и английский.

В 1789-м получил кафедру в Colejio Carolino (главном учебном заведении Асунсьона), но не сошелся с начальством во взглядах на религию и Вольтера, потерял место и стал адвокатом. Как вспоминают, в те годы «ни один несправедливый поступок не запятнал его деятельность, ни разу он не поколебался выступить в защиту слабого против сильного, бедного против богатого, и ни с одного бедняка он не взял за помощь ни песо».

Отличался скромностью и бескорыстием, из роскоши признавал только книги, собрав самую большую библиотеку в Парагвае. Интересовался политикой, баллотировался в прокуроры Асунсьона, но не прошел, и уединился в имении, по газетам (их он выписывал больше, чем весь асунсьонский «высший свет» вместе взятый) следя за событиями во Франции и США. Активно участвовал в заговоре против Риберы, а когда того отозвали и губернатором стал Бернардо де Веласко, дальний родственник Франсии, а его советником — Педро Антонио Сомельера из Байреса, университетский приятель «мизантропа», Хосе Гаспар в начале 1808 года, наконец, оказался востребован.

Был избран алькальдом, — а когда в Испании начался бардак, первым предложить присягнуть Севильской хунте, как «самому законному органу власти в условиях безусловного беззакония». Такая принципиальность, и вообще-то ему свойственная, окупилась: вскоре д-р Франсия (кстати, один из двух парагвайцев, имевших высшее образование), сохраняя должность алькальда,  по совместительству (случай уникальный) стал еще и прокурором провинции. А затем, поскольку Севильская хунта уравняла креолов в правах с испанцами, был избран еще и депутатом кортесов от Парагвая, однако в Испанию не поехал: уже было не до того.

Естественно, его мнения ждали, и д-р Франсия, человек немногословный, был предельно краток: «Этот конгресс больше не станет обсуждать, кто является нашим сувереном, старый содомит или его жалкий сынок. Ни тот, ни другой больше не властны над Парагваем. Нам следует обсуждать, каким способом защищать нашу независимость от всех, кто пожелает на нее посягнуть, будь это Бразилия, Лима или Буэнос-Айрес, эмиссар которого здесь присутствует. Итак, господа, Парагвай — свободная и независимая республика».

Зал притих. Нечто подобное накануне уже звучало, но невнятно, без конкретики, а мэр поставил вопрос ребром, — и когда сеньор Эспинола иронично поинтересовался, какие аргументы уважаемый доктор может привести в подтверждение столь резкого предложения, Франсия, выложив на стол два заряженных пистолета, ответил: «Вот мой аргумент против Испании, а вот – против Буэнос-Айреса. Если угодно, могу послать мальчика домой, за аргументом против Бразилии».

Это впечатлило: зал аплодировал. Правда, в итоге, на расширенном заседании с участием всей элиты Асунсьона, а значит, и провинции, постановили все же не обострять, формально ни с Испанией, ни с хунтой не порывая, а на всякий случай (из уважения к гостю из Байреса с указанием «ввиду португальской угрозы») начать формирование ополчения.

Естественно, такой ответ «якобинскую» хунту не устроил: сеньор Морено сотоварищи, вслед за французскими кумирами, полагали, что «кто не с нами, тот против нас», и уже 3 августа была установлена блокада Парагвая и даны две недели на «полное и безоговорочное присоединение к Буэнос-Айресу», а в сентябре, не дождавшись ответа, пошла дальше.

Издав указ об отделении от Парагвая провинции Мисьонес (бывшие «иезуитские» земли), дон Мариано поручил Мануэлю Бельграно, лучшему генералу «якобинцев» и своему близкому другу «покончить с оплотом тирании». Войск, правда, дали немного, всего 200 солдат, но предполагалось, что по пути «освободительная армия» обрастет патриотическим мясцом, — и в самом деле, в октябре к парагвайской границе подошел уже вполне серьезный ограниченный контингент, полтысячи пехоты, полтысячи конницы, а всего – четыре полка с артиллерией.

По европейским меркам, вроде бы, не так и много, но здесь — сила, противопоставить которой бедный губернатор Веласко мог примерно 1,5 регуляров очень скверного качества, причем лишь 500 пехотинцев имели ружья и только 200 всадников – сабли. А пушек не было вовсе, ибо старье, которое было в арсенале, обязательно взорвалось бы при первом выстреле.

Неудивительно, что поначалу дону Мануэлю фартило, однако уже на этом этапе стало ясно, что не все идет по плану: несмотря на объявление полного равноправия индейцев и обещание восстановить «редукции», краснокожие пополнять «освободительную армию» не спешили (и кстати, правильно делали, поскольку давать такие обещания у генерала полномочий не было, и хунта его за это резко одернула).

И тем не менее, первое столкновение с парагвайцами, 20 декабря при Кампичуэло, завершилось так, как генерал ожидал: испанцы, почти не сопротивляясь, бросили позиции, — о чем Бельграно и написал в Байрес, указывая, что население «тиранов» не поддерживает и обещая  вернуться со щитом. Однако 19 января у Парагуари, — Асунсьон уже  был виден в подзорную трубу, — хотя испанцы (губернатор и офицеры в первую очередь) опять побежали, явившееся к самому старту боя ополчение, — около 3000, — пойдя под огнем в штыки (вернее, в пики), отбросило «освободителей», нанеся им такие потери, что Бельграно пришлось отступить, спасая армию.

«Я ошибся, — писал он в отчете Морено, — сделав ставку на то, что пеоны, согнанные насильно, не станут защищать угнетателей, но бросят оружие и встретят нас радостно. Я ошибся и в том, что неумелые пеоны не смогут устоять перед нашими обученными солдатами. Они слишком низко ценят свою жизнь, чтобы понимать, что разбиты и должны просить пощады», — и теперь вопрос стоял уже не о победе, но хотя бы о «ничьей», в связи с чем, раздосадованные власти Байреса сделали жест доброй воли, 21 февраля 1811 года отменив блокаду.

Кое-что изменилось и в Асунсьоне. Прослывший трусом, губернатор Веласко, готовый к переговорами, был явочным порядком отстранен от командования, армию возглавили местные аристократы Атанасио Кабаньяс, удержавший войска от бегства, и Антонио Томас Йегрос, кавалерия которого довершила разгром. А они о переговорах говорить не собирались, напротив, предложили дону Мануэлю,кое-как  закрепившемуся у городка Такуари с четырьмя сотнями уцелевших бойцов, сдаться.

Естественно, дон Мануэль отказался, но положение было безвыходным, — к тому же в Буэнос-Айресе «якобинцы» уже не стояли у руля и подмоги ждать не приходилось. В связи с чем, 9 марта, выдержав атаку со всех сторон и переведя оставшиеся две сотни солдат в более удобное для обороны место, откуда, впрочем, тоже выхода не было, он, велев сжечь всю документацию,  сам вступил в переговоры. С упором на то, что в Парагвай прибыл помочь, а не покорять, и если, оказывается, местные в помощи не нуждаются, да к тому же, не поддерживают Испанию, готов уйти с миром и не возвращаться.

Мало разбираясь в тонкостях политики, сеньоры Кабаньяс и Йегрос запросили Асунсьон, и получив письмо от д-ра Франсии, сообщавшего, что сеньор Бельграно по все данным – порядочный кабальеро, приняли капитуляцию с максимальным почетом. Остаткам «освободительной армии» позволили уйти с развернутыми знаменами, под оркестр, увозя пушки, и снабдили припасами на дорогу.

Правый поворот

Последствия провала оказались тяжелы, и даже не с военной точки зрения. В этом смысле, хотя, конечно, поражение было полное, но, в сущности, ничего страшного не случилось. Погибли, в основном, добровольцы, примкнувшие к ядру армии по пути, само же ядро почти не пострадало. А вот в смысле политики – куда хуже, и даже не потому, что Парагвай, показав, что умеет кусаться, надолго выпал из списка легкой добычи. Такое бывает, и можно даже сказать, что полученный опыт окупил затраты. Но «якобинцы», — хотя в Буэнос-Айресе их уже называли «моренистами», и это прижилось больше, — получили если и не нокаут, то, во всяком случае, жесточайший нокдаун.

Дело в том, что бумага одно, а жизнь – совсем другое. Устранение из хунты Морено и общее ослабление радикалов, юридически проведенные без сучка и задоринки, совершенно не сняли напряженность в обществе, где «унитариями» и «моренистами» были слишком многие, в первую очередь, из молодежи, а все тормоза предельно ослабли.

Пока сам сеньор Мариано, политически болея под охраной добровольных телохранителей, затягивал время, чтобы не покидать Буэнос-Айрес, его друзья и единомышленники, опираясь на поддержку «моренистов» в хунте, времени зря не теряли. Недовольные объединялись в кружки вроде клуба Marcos, где официально всего лишь обсуждали новейшие политические теории, — но в основном, почему Робеспьер не смог противиться Термидору и как не повторить его ошибки.

Идеи озвучивались куда более острые, чем позволял себе даже дон Кастильи, уже имеющий прозвище «Расстрельщик», не говоря уж о доне Морено, — и пылкие радикалы сходились в том, что «провинциалы захватили власть в Байресе», и если не вернуть все назад, революция в опасности. В том же ключе были выдержаны и листовки, по ночам появлявшиеся на улицах Байреса, в «моренистских» кварталах, — а кроме того, примерно такие же речи звучали в полку Estrella («Звезда»), которым командовал полковник Доминго Френч, главный режиссер Майской революции.

В общем, народ готовился, не особо скрывая намерений, и сдерживающим фактором было лишь то, что большая часть гарнизона, включая элитный полк Patricii, сформированный «приличными» районами, были верны главе хунты, а ставить на карту все, рискуя сразу все потерять, «моренисты» опасались. Как и власти, все знавшие, но не принимавшие меры по той же причине, — понимая к тому же, что даже успех превентивных акций обернется бедой после возвращения победоносного генерала Бельграно.

Очень хрупкое равновесие сложилось в городе, и когда пришла весть о том, что Парагвайский поход оказался не так победоносен, как все предполагали, Большая Хунта нанесла первый удар, — не смертельный, но крайне болезненный. На дом к болящему сеньору Морено, уже все знающему, привели лучших врачей города, по итогам консилиума поставив экс-секретаря хунты перед выбором: или он отбывает исполнять поручение Отчизны прямо сейчас (британский фрегат Glory отплывает в Европу с утра), или будет объявлен саботажником (а это суд и ссылка). И более того, симулянтом (а это лишит его чести, — в те забавные времена такая угроза воспринималась очень всерьез).

Поскольку на армию Бельграно надежды уже не было, и в конце февраля дон Мариано отплыл в Европу.  Однако остановить стрелу в полете невозможно: с лидером или без, вожаки «моренистов» не собирались отдавать революцию «на съедение». Листовок становилось все больше, собрания все многолюднее, речи все крамольнее. И не только в салонах, но и в полку Estrella, причем «моренистская» фракция правительства уже не скрывала, что готова «призвать народ на защиту завоеваний Мая». В итоге, потребовав созыва  cabildo abierto, — на сей раз, с участием гражданских активистов Байреса, уже выставивших на въездах в столицу блок-посты, — 6 апреля 1811 года. И…

И не знаю, прозвучала ли где-то скараментальная фраза «Сегодня рано, а завтра будет поздно», но в ночь с 5 на 6 апреля роты полка Patricii по приказу генерала Сааведра заблокировали казармы «Звезды», направив орудия на ворота, а группы захвата прошли по квартирами «моренистов», включая членов правительства, и вывезли их непонятно куда.

Параллельно на площади перед кабильдо собралась толпа служащих «больших торговых домов». Выпинав при поддержке тех же «патрициев» начавших стягиваться оппозиционеров, собравшиеся передали хунте, сидевшей в здании с вечера, петицию с требованием «пресечь мятеж террористов», а хунта, разумеется, «не сочла возможным» отказать народу.

Обошлось без дебатов: игра на упреждение ошеломила «моренистов», искренне полагавших, что такими методами работать умеют только они. Четверо «якобинских» лидеров голосованием вывели из состава в связи с утратой доверия, секретарями назначили «провинциалов», главе хунты предоставили особые полномочия сроком на месяц, а кроме того, по заранее заготовленному проекту учредили Tribunal de Seguridad Pública, — Трибунал Общественной Безопасности, — предоставив ему чрезвычайные полномочия для расследования дела о попытке переворота. Все было сделано так чисто, что оказать реальное сопротивление не смог никто; оставалось только кричать Viva Moreno.

Впрочем, и кричать было бессмысленно. Ибо некому. В Байресе об этом еще не знали, — весть донеслась только к концу мая, — но дона Мариано к тому времени уже не было в живых. Рано утром 4 марта, примерно на полпути в Европу, он скончался и тело его, завернув в «Юнион Джек», по тогдашнему обычаю с ядром на ногах после офицерского салюта сбросили в море. Официальная причина: конвульсии, вызванные передозировкой лекарства, данного капитаном.

В связи с чем, брат покойного, Мануэль, и секретарь, Томас Гвидо, находившиеся рядом все время, разумеется, предположили, что лидер «якобинцев» был отравлен капитаном по приказу (или заказу) сеньора Сааведра, — и эта версия была принята многими. Однако подтверждений этому нет, и аргентинские историки, поколение за поколением изучившие вопрос досконально, полагают, что безутешные соратники были не правы.

Ибо, во-первых, согласно показаниям того же Мануэля, капитан и сам тогда же принял свое лекарство, а во-вторых, поверженный и устраненный Морено для дона Корнелио уже не был соперником. Да и смешно предполагать, что капитан британского Royal Navy, везущий в Лондон посла, притом, известного англофила, исполнил заказ (не говоря уж о приказе) какого-то хмыря из Байреса. Так что, скорее всего, какая-то аллергия.

Впрочем, сие печальное событие было делом уже исключительно семьи Морено. А политика шла своим путем.  Лидер умер, но свято место никогда не бывает пусто, а идущие за ним всерьез полагали, что он проиграл, ибо проявил слабость. Его оппоненты дорвались до руля, но ведь после пика дорога только вниз, пока маятник не придет в состояние покоя, — а до этого оставалось еще очень далеко, ибо события только начинались: в Байресе и вокруг  завязывался такой узел разнообразнейших событий, что считать себя ухватившим Фортуну за чуб не мог никто…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме