24092017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (48)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Ты меня на рассвете разбудишь

«О, этот удивительный день 22 декабря! Никто из переживших его не забудет этот день улыбок», — сказано в мемуарах Исидоро Рескина, и я его понимаю, и всякий поймет. При полном, казалось бы, провале, при чудовищно неблагоприятном соотношении сил, у обороняющихся возникло ощущение, что не все совсем уж фатально.

Бразильские части мало того, что понесли большие потери, но изрядно растратили кураж. Новобранцы, в значительной мере негры-вольноотпущенники, элементарно боялись, и никакая порка не могла привести их в чувство. Ангостура стояла «как Умайта», время от времени нанося точные и болезненные удары по лагерю. Да еще и аргентинские генералы, занятые, в основном, разборками на тему, кто из них главный,

были едины лишь в обиде на маршала,вновь обманувшего их, и не горели желанием наступать без гарантии «компенсаций», а такие гарантии мог дать только император, который был далеко и не имел полной информации. К тому же, союзники видели, что в парагвайские траншеи подтягиваются подкрепления, пусть совсем маленькие, по нескольку десятков душ в отрядике, но все же: они занимали позиции.

Оценивая обстановку, мудрый и опытный маркиз, как он позже признавал сам, «не чувствовал себя полностью уверенным». И был прав: будь у Лопеса возможность контратаковать, бразильцам могло бы стать худо, но и так все складывалось совсем не очень славно. Оставаясь на месте, войска могли только разлагаться, заставить их вновь идти на штурм без аргентинцев было крайне проблематично,

но даже если бы генералы из Байреса согласились, сил могло не хватить, — а провал новой атаки на Ита Ибате кончился бы такими последствиями, что даже думать не хотелось. Так что, настроение Марискаля, ощущаемое в письме от 22 декабря м-ру Томпсону в Ангостуру, — «А здесь у нас все в порядке, и не надо за нас тревожиться!», — можно понять.

Однако «день улыбок» прошел, и все изменилось. 23 декабря бразильцы получили подкрепления, причем, неожиданно солидные: генерал Эмилио Митре, брат экс-президента Аргентины, привел пять тысяч свежих, очень хороших штыков. Как выяснилось, дом Педру II прислушался к мнению своего маршала и признал претензии Аргентина на долю добычи справедливыми, выделив деньги из очередного британского займа, — и на таких условиях власти Аргентины сумели завербовать несколько тысяч гаучо. Правда, всего на шесть недель, но зато прибыли они аккурат тогда, когда надо.

По уму, конечно, следовало бы отступать, но отступать было некуда, да и невозможно. Марискаль только отправил в Асунсьон сообщение о том, что  город, возможно, будет сдан, велев вице-президенту Санчесу, надежно укрыть золотой запас, упаковать актуальные документы  и казну, и уезжать во «временную столицу», отдаленный Перибебуй, куда враг не доберется. Дополнительно было указано увести всех заключенных и как можно больше жителей, объявив всем, что враг щадить не будет, и кто останется, пусть пеняет на себя.

Естественно, безотказный и распорядительный Санчес, старейший политик Парагвая, ни разу не подводивший ни El Supremo, который его выдвинул, ни дона Карлоса, который его унаследовал, не подвел и Франсиско Солано. Все было сделано наилучшим образом, всего за сутки, кое-что (золото и архив) даже заранее. А на Ита Ибате рано утром 24 декабря союзники послали президенту Парагвая предложение в течение 12 часов сложить оружие:

«Кровь, пролитая на мосту Тороро и реке Абай, должна убедить Ваше превосходительство, что жизнь ваших солдат может спасти только капитуляция, а всякое сопротивление тщетно. Вам гарантирован честный суд, и от вас зависит судьба народа Республики Парагвай». Отдельно прилагалось письмо для Элизы Линч: союзное командование великодушно предлагало ей «отдаться на попечение Бразилии и Аргентины», гарантируя ей и ее детям безопасность и свободный выезд во Францию.

Письмо было прочитано, после чего м-ль Линч, «как полковник славной парагвайской армии», выразила готовность подчиниться любому решению главнокомандующего, в ответ на что Лопес вызвал нотариуса и при свидетелях написал завещание, оставив все свое очень немаленькое имущество в пользу м-ль Линч и ее детей «от неизвестного мужчины».

И ведь формально не придерешься: официального венчания не было, гражданский брак в те поры в Парагвае и вообще нигде не признавался, так что, по крайней мере, любимых людей Марискаль, понимая, что его имущество, ежели что, конфискуют без разговоров, обеспечил. «Итак, — сказал он, когда формальности закончены, — полковник Элиза Линч получает отпуск, а майору Франсиско Лопесу Линч поручается сопровождать ее и заботиться о ее и ее детей безопасности».

Далее – Шекспир. «Есть!», — ответила полковник Линч, и уже совсем иным тоном сообщила, что никуда она не поедет, потому что куда иголка, туда и нитка, и если как офицер, она обязана подчиняться, то как жену, чтобы от нее избавиться, Панчо придется ее расстрелять. После чего оба попросили м-ра МакМэхона забрать младших детей и уезжать в Перибебуй, потому что целесообразность пребывания посла США на позициях исчерпана, а жизнь его для Парагвая слишком дорога.

Уместно дополнить: позже, в апреле, м-ль Линч, — об этом есть у МакМэхона, — получила еще одно такое же предложение, уже от нового командующего, графа д´Э. Обращаясь к считавшей себя француженкой ирландке, как «француз к дочери la belle France», зять императора твердо обещал ей безопасность, однако Элиза Линч вновь ответила non. Тем самым, по мнению Гонсало Уэрты, одного из биографов, «проявив крайнее неблагоразумие и потеряв возможность обеспечить свое будущее». Что, в принципе, верно: решение м-ль Линч изрядно осложнило жизнь и ей, и ее детям (об этом позже), и сама по себе она была слишком полезна, чтобы обманывать.

Ведь, согласитесь, не говоря уж о всяких секретах, которые она знала, и не говоря даже про удар по престижу президента (в Латинской Америке презирают брошенных мужей), сам факт, что «любовница тирана» приняла решение «избрать свободу» стал бы мощным пиар-ходом. Всего несколько слов типа «О как я страдала» в интервью, и все ее права в послевоенном Парагвае были бы гарантированы. Это просто логика, только логика, ничего, кроме логики. И тем не менее: non. Куда иголка, туда и нитка.

На мой взгляд, интересный нюанс. Показательный. Даже более показательный, чем решение военного совета, на котором Марискаль, зачитав  письмо, сообщил, что подчинится любому решению и приказал голосовать. В три часа пополудни ответ был доставлен в ставку Кашиаса получил: «Два года назад, в Йатати Кора, я предлагал мир на достойных условиях. Год назад, по предложению послов, я готов был прекратить войну на условиях приемлемых. Сегодня, по воле армии, которая и есть народ Парагвая, я отвечаю: сколько бы вас ни было и как бы велики ни были ваши ресурсы, вам не сломить самоотверженность и отвагу парагвайского солдата».

Больше говорить было не о чем. Приказ Лопеса, объявленный войскам, был предельно краток: «Vencer o morir! – и знайте, что если вам суждено умереть, рядом с вами умру и я». А потом заговорили пушки. Двое суток подряд 56 тяжелых орудий месили траншеи парагвайцев. Одновременно начались мелкие бои, — в общем, 26 стычек у центральных позиций, завершавшихся, в основном, в пользу обороняющихся. А в 6 часов утра 27 декабря под аккомпанемент канонады союзники тремя колоннами, — по 7 тысяч на флангах, примерно 10 тысяч в центре и еще на правом фланге аргентинская конница, имеющая приказ зайти на позиции с тыла, — начали общее наступление.

Поначалу не очень удачно. Авангард аргентинцев попал в засаду и был сильно потрепан, и хотя однако поддержка «кентавров» помогла спасти ситуацию, продвижение застопорилось. Скверно шли дела и на на правом фланге, где союзники вообще прочно увязли в болотах. Однако в центре чудовищный численный перевес и монотонная пальба из всех калибров в одну точку к полудню сделали свое дело: бразильцам удалось прорвать парагвайскую оборону и образовать два «мешка».

«Все рухнуло внезапно, — пишет Хуан О¨Лири. – Наша армия сгинула, вокруг Лопеса осталась меньше сотни  солдат. Но эта горстка могла стать хозяином положения. Бразильцы, которых было много больше, выбились из сил, где-то на левом фланге Кабальеро непостижимым образом связал их кавалерию, на правом фланге их части стояли без движения. Всего одного кавалерийского полка хватило бы, чтобы опрокинуть измотанных победителей. Но этого полка не было… Не было ничего, ни ядер, ни боеспособных солдат. Только знамя, под которое сползались израненные воины, старики и мальчишки с фальшивыми бородами, чтобы казаться старше, — значительно больше тысячи, но намного меньше двух из всех, кто начал бой».

Диван, чемодан, саквояж

Короче говоря, основная часть армии была полностью разбита, сам Марискаль с горсткой людей ушел уже практически из захлопнувшегося капкана. Враги по этому поводу немало глумились, — тот же Хосе Игнасио Гармендиа ехидно записал в дневнике: «Этот горемыка-маршал так громко обещал победить или умереть со своими солдатами, но пока они героически гибли, спасал свою шкуру», — да и м-р Томпсон (безусловно, друг) позже указывал, что ошибся, предполагая, что президент сдержит слово, оставшись на поле боя до конца.

Но, думается, тему «малодушия» полностью закрыл генерал Рескин, в своих «Событиях нашей войны» детально описавший, как отдал приказ насильно вывозить с поля боя командующего, потому что «мы все понимали: пока он жив, враг еще не победил». Сам он, оставшись на хозяйстве, совершил чудо, сумев сбить в кулак полторы тысячи израненных бойцов и вырвавшись из окружения. Хотя, скорее, в роли чудотворца выступил Кабальеро, с двумя эскадронами разбивший три батальона пехоты, открыв остаткам парагвайцев дверь в спасение. Правда, бразильцы были так вымотаны, что не особо преследовали.

«Поздно ночью, представ перед Марискалем и доложив о потерях, — вспоминает Хуан Хризостомо Центурион, — дон Бернардино завершил рапорт словами: “Мы побеждены и я жив, прошу наказания”. “Я тоже жив, — отвечал президент, — и дон Исидоро жив, и многие живы, а значит, мы не побеждены, просто война оказалась тяжелее, чем мы думали. Теперь придется показать им, как мы воюем по-настоящему”».

Следует отметить, что уход Лопеса случился раньше, чем дверь была пробита. Он вышел из полного окружения, на глазах у бразильцев, видевших, кто покидает поле боя, но не получивших приказа атаковать, — и даже молящиеся на маркиза Кашиас бразильские авторы по сей день не нашли вменяемого объяснения этому «странному решению великого человека». Кто-то предполагает «чрезмерную осторожность», кто-то – «моральное и физическое истощение старого полководца», кто-то пишет о «влиянии масонов», иные даже о «неприличных мотивах», но все сходятся на том, что «это самая большая тайна войны». А как оно было, кто знает…

Точно потери в этой битве неизвестны. Аргентинцы официально признали 320 «безвозвратных», бразильцев, тоже официально, погибло шестеро, тяжело ранено 42 человека, но над этими данными смеялись уже тогда, а сейчас историки в Рио уклончиво пишут «менее трехсот». Но парагвайская армия была стерта в порошок: 6000 убитых и взятых в плен, причем, почти все пленные (в основном, старики и подростки) зарезаны. Уцелели и ушли с Рескиным под прикрытием конницы только бившиеся на флангах, и то не все.

Асунсьон лежал перед победителями, как на тарелке, однако оставалась Ангостура. Впрочем, проблемой она уже не была: и гарнизон силен, и пушки пристреляны, и комендант дело знал, — но смысла драться под непрерывным огнем крупных калибров он уже не видел («Мне, как англичанину, подписавшему контракт, смерть не казалась чем-либо неприемлемым, но бессмысленная смерть не входила в мои планы»),

и 30 декабря, после долгих переговоров с союзниками, Джордж Томпсон сдал крепость. Под честное слово маркиза уважать «жизнь, иерархию и честь побежденных», сдержанное, однако, частично: 39 офицеров увезли в Бразилию и держали там на полном пансионе, а через год отпустили домой, 1030 солдат поместили в «особый лагерь», где хорошо кормили и не обижали, а потом опять же отпустили, но, 297 женщин в звании от рядового до лейтенанта, перед отправкой изнасиловали.

А еще через сутки, в самом начале рассвета 1 января 1869 года, имперский авангард под командованием 1 января Эрмеса да Фонсека, будущего маршала и первый президента Бразильской Республики, заняв по пути Луке и еще несколько городков, вошёл в на три четверти опустевший Асунсьон.И начался чудовищный грабеж. Не щадили ни церквей, ни посольств, особенно досталось амбасаде США, посла которых заочно ненавидели.

Убивали всех, кто не понравился, насиловали всех женщин, чуть симпатичнее жабы, разрушали, поджигали, но главное – паковали трофеи. Тащили все. Из дворцов и хижин. Солдаты и офицеры. Ковры, картины, посуду. Белье, мебель, зеркала, арфы, рояли. Одежду, топоры, молотки, лопаты. Еду. Даже попугаев в клетках, аквариумы с рыбками и породистых собачек.

Выглядело это так некрасиво, что Эмилио Митре отказался войти в Асунсьон, — «Недопустимо присутствие флага Аргентины в городе, где происходят столь беспрецедентные и постыдные события», — но, понимая, что иначе возможны проблемы, трофейные команды, без всяких флагов, все же послал, и к грудам бразильских тюков добавились аргентинские.

Гости столицы не отказывали себе ни в чем. Улицы, по воспоминаниям всех, кто видел, были уставлены рядами столов, стульев, шкафов, мешков, узлов и тюков, — до самой пристани, лодки оседали до краев, в первые дни несколько и затонуло, — и военные аудиторы проверяли груз, следя, чтобы никто не награбил не по чину. У рядовых изымалось золото и прочие ценные металлы, у офицеров младше майора – картины старых мастеров, но от полковника и выше досмотр не проводили.

Особой графой шли бумаги. По распоряжению Хосе да Сильвы Параньоса, до тех пор – политического советника при штабе маркиза, а теперь – министра-представителя и будущего посла в Парагвае, вокруг зданий Национального архива и Национальной библиотеки выставили караулы, и все содержимое вывезли в Рио, как личную коллекцию дома Хосе. В основном, документы были старые, но дипломата интересовали именно они: более 50000 ценнейших раритетов, имеющих огромное культурное и историческое значение, в том числе, бесценная «Золотая книга», единственный в мире манускрипт, написанный на языке инков по заказу Франсиско Писарро.

Более века спустя эта книга, считавшаяся пропавшей и случайно найденная в запасниках Исторического музей в Рио, была торжественно возвращена в Парагвай, вместе с большей частью украденных архивов, — как жест доброй воли и примирения, — хотя документы, способные как-то «опорочить честь Бразилии», как мы знаем, незадолго до возвращения домой сгорели в случайном пожаре. Вспыхнула проводка, и не все спасли.

И многим казалось, что занавес. «Кампания Пикисири» завершилась, последний укрепрайон парагвайцев пал, президент с жалкой кучкой оборванцев сгинул неведомо куда. Не удалось, правда, найти легендарный золотой запас, доставить который в Рио одностайно требовали и император, и правительство, и оппозиция, но тогда казалось, что это только дело времени.

В начале второй декады января ушли восвояси «шестинедельные» аргентинцы, более чем довольные походом, с ними ушли и две или три последние сотни уругвайцев, однако маркиза это не волновало. Он полагал, что сделал свое дело, и теперь имеет полное право на отдых. Ибо, действительно, пожилой человек два с половиной года трудился наизнос, не по возрасту.

19 января, во время благодарственной мессы в ободранном до штукатурки кафедральном соборе, он упал в обморок, и долго приходил в себя. А 24 января, слегка оклемавшись, сдал командование генералу ди Соузе, которого считал лучшим, и под восторженные крики обожавших его солдат отбыл в Рио, где его ждали объетие монарха, всеобщее поклонение, титул герцога, кресло сенатора, а позже и портфель премьер-министра.

В военных же кругах, и штабных, и фронтовых, царила эйфория, и политики в Байресе и Рио пили шампанское. Решительно все полагали, что война кончена, государственные мужи обсуждали аннексии, финансисты просчитывали суммы контрибуций, эмигранты стояли на низком старте, ожидая дозволения проводить демократические выборы, в офицерских собраниях заключали пари, где вынырнет Лопес: в Лиме, в Боготе, в Чили? Однако у Марискаля было иное мнение. В конце января на лесистых холмах  вновь застучали барабаны.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме