23102017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (43)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Позитив über alles!

Уругавай — не Аргентина. Аргентина, соответственно, не Уругвай. Если в Уругвае кровь текла по мостовым, то в Аргентине, на первый взгляд, все было спокойно. Но только на первый. И вовсе не потому, что Бартоломе Митре, — первый президент из трех, чьи каденции в Аргентине официально признаны «историческими», — не справлялся или рулил не туда. С этим как раз проблем не было: от задачи «создать нацию» он не отказывался никогда, и всю свою деятельность подчинял этой цели. Проблемами были стратегия, методы и средства, ранее максимально адекватные задаче, а теперь объективно изжившие себя, чего глава государства не хотел понять.

Вернее, если уж совсем точно, не мог, даже если бы захотел. По специфике характера и личному Credo. Ибо, — позитивист до мозга костей, без эмоций, «человек-машина», поклонявшийся прогрессу, как самоцели, — верил только в силу, которая уничтожит все, что стоит на пути. В связи с чем, молясь на британский опыт (Англия вообще была для него образцом и примером) ломал старые патриархальные традиции скотоводческого общества через колено, отказываясь видеть и учитывать любые нюансы. То есть, можно сказать, лабораторный образец революционера, сметающего старый мир и даже знающего, что нужно строить, но созидать неспособного.

Очень яркий пример: внешняя политика. Единственный ориентир: Европа. Даже США внимание уделялось по остаточному принципу. Латинскую Америку вообще в счет не брали. Скажем, на приглашение участвовать в Панамериканском конгрессе 1862 года в Лиме, чтобы обсудить вторжение Франции в Мексику и Испании в Санто-Доминго, Ситре ответил отказом, пояснив, что

«Независимая Америка является политическим субъектом , который не существует, и никогда не может образовывать единое политическое целое (…) У американцев нет и не будет собственных интересов. Что касается Аргентины, можно сказать, что Республика отождествляются с Европой в максимально возможной степени, находясь в Западном полушарии лишь случайно».

В частности, этим, помимо личных амбиций, и была продиктована активность в развязывании войны с Парагваем: тамошний протекционизм Митре расценивал, как попрание одной из высших для него ценностей – свободы торговли, а нежелание Лопесов брать займы в Лондоне – как борьбу с прогрессом, а следовательно, махровую реакцию, которую следует растоптать.

Следует признать, при таком подходе и таком напоре, дон Бартоломе, не считаясь со средствами, достиг многого. Новые технологии, новые экономические отношения, телеграф, просвещение, короче говоря, резкий рывок в капитализм, — этого не отнимешь. Единственной слабостью была абсолютизация роли Буэнос-Айреса. Только там культура, только там «факел прогресса» и так далее. Но при этом не считал, что Байресу положены какие-то привилегии, и вот тут, перегнув палку, он и потерял значительную часть собственной группы поддержки как раз там, где долгое время был беспрекословным лидером, — в Буэнос-Айресе, и в значительной мере, из-за все той же войны.

Казалось бы, главная провинция страны получила от атаки на Парагвай прямую выгоду. Под сурдинку удалось сломать оппозицию в «федералистских» провинциях, покончив с фрондой Запада и Севера, торговля скотом (армии требовалось много мяса) обогатила многих портеньос, появилась, наконец, вполне внушительная национальная армия, — а человеческие потери дона Бартоломе никогда особо не волновали, его принципом было «бабы нарожают». С чем, однако, далеко не все были согласны, — слишком много калек, слишком много похоронок, — и ряды Либеральной партии раскололись, тем паче, что никуда не делся т. н. «центральный вопрос».

Если кто забыл: основная суть противоречий провинции Буэнос-Айрес с «младшими сестрами» заключалась в статусе ее столицы. Портеньос хотели руководить, но при этом никак не поступаться таможенными привилегиями, остальные 13 «сестренок» требовали сделать город Байрес «общей» столицей, одной на всех, и таможенные сборы тоже тратить на общие нужды, выравнивая вопиющий разрыв в развитии.

Митре против «делиться надо», в принципе, не возражал, даже наоборот. Однако его убежденность в исключительном праве портеньос стоять у руля, потому что «самые цивилизованные», напрягала даже самых либеральных либералов из глубинки. Люди справедливо полагали, что (как в США) «нет налогов без представительства», — и наличие в правительстве дона Бартоломе двух декоративных «понаехавших» (один сорок лет прожил в Байресе, второй – четверть века) их никак и ни в чем не убеждало.

С другой стороны, росла оппозиция президенту и в самом Байресе. Очень многие портеньос, в целом, с Митре соглашаясь, стояли на том, что терять свою столицу, свой порт и свои сборы нельзя, и Буэнос-Айрес должен быть одной из автономных провинций федерации, подчиняясь центральной власти, которую гостеприимно приютил, но не поступаясь своим кровным, а также (поскольку индейцы остаются проблемой) сохраняя свою армию. То есть, формально, конечно, Национальную Гвардию, но ни по каким параметрам «общей» армии не уступающую.

Эта фракция, бесхитростно именовавшая себя «автономистами», быстро набирала влияние, и лидер ее, Адольфо Альсина, губернатор Буэнос-Айреса, — сын бывшего губернатора Валентина Альсины, который и изобрел понятие «автономизм», — уже в 1866-м заявил, что войну пора прекращать, а правительство формировать из представителей всех провинций.

С классическим «федерализмом» тут не было ничего общего, он умирал. Не в один миг, конечно, кто-то в глубинке еще по привычке ориентировался на Уркису, но, в основном, остатки когда-то могучей партии, осознав, что старого не вернешь и оценив преимущества нового, примкнули к землякам-либералам, поскольку те, победив, в свою очередь, стали «немножко федералистами».

То есть, опять же, — силою вещей, — противниками диктата Буэнос-Айреса в любом виде, ибо, если уж страна едина и все равны, никто не должен быть «единее» всех остальных. В этом смысле их позиции вплотную смыкались с позициями «автономистов» Альсины-младшего, который, к слову, очень хорошо зарекомендовал себя и на посту губернатора Санта-Фе, права которого отстаивал, крепко бодаясь с Байресом. Но, разумеется, не отказываясь от союза с ними, провинциалы не могли признать дона Адольфо своим лидером, — ибо слишком портеньо, а значит, будет тянуть одеяло на Байрес.

Проблемы лишнего человека

В итоге, уже осенью 1867 года стало ясно, что дону Бартоломе, нескрываемо мечтавшему о второй каденции, будет сложно. Хотя, казалось бы, ну и что? Ничего ж особенного, нормальный закон политики: после резкого рывка – небольшой откат, уступочки, переговоры, перераспределение долдностей и потоков, закрепление на позициях оптимальных, — или, если угодно, чуть меньше максимума, — и подготовка к новому рывку.

Вот только чего в характере не умевшего улыбаться «человека-машины» не было совершенно, так это гибкости. Компромиссов он не признавал, а если и признавал, то только на своих условиях и в свою пользу, — и в результате, в глазах региональных либералов стал символом байресского снобизма и диктата, чье имя к тому же прочно связывали с войной, обнищанием глубинки и зверствами карателей. И ничего, что резали «федералистов»: в глубинке личные связи были крепче партийных, и никто не любил, когда пришельцы режут «наших».

Так что, в какой-то момент президент с удивлением обнаружил, что марионетки из «второсортных» северных и западных провинций, обязанные ему решительно всем, а уж местом в политике так и вообще на 146%, голосовать за него не намерены, и убеждать бесполезно, — а войска против них, как против «федералистов», не пошлешь. Потому что на то и демократия, чтобы голосовать за кого хочешь, даже если кому-то не нравится. И никуда не денешься. Хотя, с точки зрения позитивизма, как сказать…

Демократия, конечно, хорошо, но дону Бартоломе, считая себя локомотивом прогресса оппозицию себе он рассматривал, как бревно на путях. То есть, как реакцию. И рассуждая в привычном ключе, — по самому максимуму рационально, без оглядки на всяческие сантименты, — решил переиграть проигрышную партию, изменив соотношение сил в будущей коллегии выборщиков. В конце концов, свое, фанатично преданное «ядро» в Ассамбле Байреса у него имелось, поддержка Уркисы, прочно принявшего на себя роль «младшего партнера», была обеспечена, а мнение губернатора Энтре-Риос по традиции определяло и голосование делегатов от Санта-Фе.

Учитывая, что «приморские» провинции были самыми населенными, оставалось только заручиться поддержкой Коррьентес, и не обращать внимания на истерику всякой мелочи, пусть даже арифметически эта мелочь составляла более двух третей субъектов Федерации. Проблема заключалась лишь в том, что у власти в Коррьентес, дону Хусто неподконтрольной, находились «федералисты», симпатизировавшие никак не дону Бартоломе, а дону Адольфо, но даже эта проблема могла бы легко решиться штыками. Однако, — пикантнейший нюанс! — применять штыки не было абсолютно никакого повода, поскольку идеалам Республики «федералисты» из Коррьентес, в отличие от северных и западных мятежников, были более чем лояльны.

Дабы не растекаться, вспомним парагвайское вторжение. Именно на поддержку corrientinos делал ставку в своем «броске к океану» Марискаль, и встань «федералисты» провинции под его знамена, занятие Монтевидео стало бы делом пяти-шести недель. Однако, в отличие от «Чачо», полковника Варелы и других montoneros, «федералисты» Коррьентес давно осознали преимущества прогресса, и ничего против идей Митре не имея, хотели только реальной автономии. В связи с чем, когда президент, взывая к патриотизму, пошел на компромисс, дав «добро» на нормальные выборы, «федералисты» поддержали не интервентов, а своего, пусть и «унитария». Да и потом неплохо помогли, послав на фронт немало отменной конницы.

Иными словами, вполне лояльная оппозиция. Типа Уркисы. И вполне прогрессивная. Никаких проблем Митре они не доставляли, а правили очень эффективно. Местная «сильная рука», генерал Никаноро Касерес, — к слову, близкий друг Уркисы, — не претендуя на мишурные лавры для себя, провел в губернаторы популярного, современно мыслящего политика, а тот сформировал толковое правительство, — так сказать, «кабинет технократов», — и этот кабинет, используя преимущества расположения провинции, недурно зарабатывал на транзите, размещении и снабжении войск.

В общем, жизнь улыбалась, разоренная вторжением провинция отстраивалась, хорошела, своя доля пирога доставалась каждому, и все были довольны, кроме кучки профессиональных либералов, с грустью осознававших, что им, по всем раскладам, ничего не светит. В сентябре случилась даже попытка «революции», — кучка интеллигентов при поддержке своих клиентов ворвалась было в здание Ассамблеи, но «революционеров» разогнали пинками, а визг «Наших бьют!» на Буэнос-Айрес, вмешательство которого они провоцировали, не произвел ни малейшего впечатления.

Обычно в таких случаях войска из центра появлялись чертиками из табакерки, но данный случай был совсем не такой. Ссориться с лояльной оппозицией, тем паче, исправно посылающей контингенты в Парагвай, дону Бартоломе было совсем не с руки, — и в 1867-м повторилось то же самое, хотя на сей раз, чтобы восстановить порядок и освободить арестованного губернатора, пришлось вмешиваться лично генералу Касересу, приведшему из пампы своих «кентавров».

А вот в начале 1868 года по уже понятным нам причинам ситуация резко изменилась. Обиженным на весь мир либералам намекнули, что вот теперь самое время восстановить справедливость, на их тоскливые посиделки начали захаживать (естественно, переодевшись в штатское) офицеры армейских частей, расквартированных в провинции, согласно кивавшие на жалобы и вопросы, и либеральные активисты решили, что уже можно.

Сумма технологий

Вот 27 мая толпа этих самых активистов, разбавленная «людьми в штатском» и при поддержке ветеранов Парагвая, окружила дом губернатора и заставила его подать в отставку, объявив о «конце федерализма». Тут дело было достаточно серьезное, и генерал Касерес запросил столицу: дескать, что происходит? – однако Митре отозвался в том смысле, что не владеет полной информацией. То есть, можете делать, что хотите, и это было совершенно правильно, потому что, с какой стороны ни смотри, Митре всегда выступал против любых мятежей, а тут случай был классический: непонятно кто снес уважаемую и законную власть, так что, принимая меры по ее защите дон Никаноро был прав со всех сторон.

Разобрались по понятиям 31 июля в урочище Арройо Гарай, и кончилось для либералов, мягко говоря, неожиданно. По всем предыдущим «федералистским» мятежам было понятно, что современные винтовки легко совладают с копьями, однако развитой и прогрессивный Коррьентес во всех смыслах очень отличался от «золушек» севера и запада. Винтовки и пушки «людей в штатском» наткнулись на точно такие же винтовки и пушки сил правопорядка, ветераны Парагвая столкнулись с точно такими же ветеранами Парагвая, и «кентавры» Касереса на плечах бегущих ворвались в столицу, восстановив законно избранную власть. При этом, взятые в плен лидеры «революции», очень боясь расстрела (хотя расстреливать их никто не собирался) с перепугу проболтались о том, что президент дал «добро».

Такого афронта дон Бартоломе, ожидавший, что все пройдет гладко, а он примет случившееся, как факт, в итоге получив голоса выборщиков Коррьентес, никак не ожидал. Теперь ему оставалось одно из двух: или сделать вид, что не в курсе, и гарантированно получить голоса «против», или показать личико, и он пошел по второму варианту – «люди в штатском» получили приказ надеть мундиры им очистить столицу провинции от «мятежников», то есть, от законных властей. И хотя это было сделано, но попытка либералов развить успех вылилась в тяжелые затяжные бои. К тому же, все было настолько шито белыми нитками, что все СМИ Байреса, кроме личной президентской La Nacia, открыто писали о «попрании закона в личных интересах», и даже безотказный Уркиса, получив просьбу помочь, сослался на то, что «люди не готовы».

В итоге, впрочем, президент, попросив о помощи бразильцев, ситуацию удержал. «Федералисты» согласились на вариант «ни вашим, ни нашим» и в провинцию был назначен временный «внешний» губернатор, — однако для дона Бартоломе эта ничья равнялась поражению: в Коррьентес он ничего не приобрел, зато руководство всех прочих провинций обозлил до крайности, окончательно убедив их, что с этим президентом каши не сваришь.

Теперь оставалось разве что попробовать вариант «уйти, но остаться», продвинув своего кандидата, — скажем, очень послушного Уркису или кого-то из лично преданных генералов, — но вскоре выяснилось, что и тут не прокатит. Для «старых либералов» дон Хусто оставался чужим, для «новых либералов» — стал предателем их бывшей партии, а для любого другого поддержка потерявшего популярность Митре оказывалась, скорее, камнем на шею, чем очком в плюс, и к концу лета 1868 года все слоники прочно встали на свои места.

Уже не обращая внимания на призыва президента к диалогу, элиты самых многолюдных провинций, — Кордовы, Санта-Фе, Тукумана, Ла-Риохи и Сантьяго, — начали переговоры с «автономистами» Байреса, выдвинув три условия: президентом должен быть (а) авторитетный либерал, но (б) ни в коем случае не коренной портеньо, и (в) не из «близкого круга» Митре. Сеньор же Альсина, если такая схема его устроит, пусть будет вице-президентом. Во всяком случае, на этот раз, а потом можно будет подумать о большем. Коллег поддержал и Уркиса здраво рассудив, что таким образом он сохранит влияние, а цепляться за вышедшего из доверия Митре резона нет, и теперь, когда к неформальной «лиге» присоединился еще и Энтре-Риос, все стало понятно, так что , дон Адольфо, просчитав шансы, согласился, что лучше что-то, чем ничего.

А с кандидатурой, чтобы отвечала всем условиям, определились быстро, благо особого выбора не было: как-то сама собой в ходе дебатов всплыло имя Доминго Фаустино Сармьенто, и все сказали Сlaro. Разве что дон Хусто, памятуя, как в свое время этот кандидат требовал его повесить, на какое-то время замялся, но в итоге, согласился и он, — ибо, в конце концов, времена меняются и мы меняемся с ними.

Альтернативы, в самом деле, не имелось никакой. Авторитетнее некуда, интеллектуал высшей пробы, прогрессист, зарекомендовал себя решительно во всех областях. Уроженец крохотного Сан-Хуана, состоявшийся в центре (как сам он говорил, «Для провинции я человек из Байреса, для портеньос – провинциал, но везде и всегда – аргентинец»). В отличие от «человека-машины», умевший видеть за схемами живых людей (если, конечно, они не индейцы и не «варвары»-гаучо), а главное: по основному, «военному» вопросу после гибели сына ушел в жесткую оппозицию президенту, в связи с чем, был отправлен послом в США. То есть, очень почетную, но все-таки ссылку.

Короче говоря, полный идеал, — и на выборах 12 октября этот идеал одержал ожидаемую победу, хотя и зыбкую: из 139 выборщиков ему отдали голоса 70 человек, то есть, впритык, тогда как сеньора Альсина, как «вице», поддержало аж 82 делегата. Но это уже  формальности, а первым  указом избранного тандема стал указ «О мобилизации», согласно которому Аргентина оставалась в коалиции, но пополнение в действующую армию отныне формировалось только за счет реальных добровольцев. А поскольку таковых практически не нашлось, по факту Аргентина тоже вышла из войны: в распоряжении маркиза Кашиас остались только те 4000 бойцов, которые и так уже воевали.

И тут: стой, ать-два. Ибо занесло, и круто, аж в октябрь, хотя на фронте, у пока что стоящей Умайты, еще вовсю весна. Впрочем, ничего страшного, логике не противоречит, архитектонике тоже, а что до хролонологии, так ведь все в наших силах: сейчас мы  покидаем Аргентину, надолго возвращаясь в Парагвай, — из осени в весну! – и впереди у нас, не стесняюсь признаться, пожалуй, самая сложная глава, без которой я бы охотно обошелся, но нельзя…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме