26072017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (4)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Переведи меня через Майдан

Весной 1810 года Sociedad Patriótica, — Патриотическое общество, — ранее как бы «тайное», действовало почти открыто, разве что вместо Independenciaнезависимость») порядка ради говорили Acto Grande (Великое Деяние), а вместо Republica (переводить не буду) – Meta Grande (Великая Цель). Да еще официально считались редакцией «Экономического вестника», крайне прогрессивной газеты, издававшейся Мануэлем Бельграно. Как писал позже Бартоломео Митре, историк и президент, «под тенью литературного общества Бельграно создал политический клуб для осуществления планов патриотов, ставший очагом создания руководящего комитета революционного движения».

Люди, конечно, были разные, от молодых радикалов, хотевших совсем уж странного (имена перечислять не буду, это скучно, а потом мы с ними обязательно познакомимся), до людей немолодых, положительных и осторожных. Типа, скажем, Корнелио Сааведра, до английского нашествия — крупного коммерсанта, а теперь командующего городским гарнизоном в чине аж полковника. Это, конечно, предопределяло будущие разногласия по поводу Великой Цели, но пока что Великое Деяние объединяло всех, а стало быть, и спорить было не о чем.

18 мая, в день официального объявления о событиях в Испании, состоялось срочное заседание редколлегии. Единогласно решили потребовать срочного заседания cabildo abiertos, то есть, горсовета в расширенном составе, с участием публики, для решения основного вопроса современности. Естественно, вице-король не горел желанием, но, поскольку ходоки, — сплошь в мундирах с эполетами, — оказались весьма красноречивы, спорить не стал: «Поскольку народ выступает против меня, а вооруженные силы не поддерживают, делайте, сеньоры, что вам угодно», —

и заседание назначили на 22 мая. А чтобы лучшие люди города не замылили тему, напечатали дополнительный тираж пригласительных билетов, раздав их всем желающим, а бойца батальона портеньос, поставленным в караул у здания мэрии приказали пропускать в здание всех своих.  В итоге, собралась немалая толпа, причем среди обычных зевак тусовались группы штатских при оружии, получивших от Бельграно указание внимательно следить за балконом, и если он махнет с балкона белым платком, вести народ в помещение, чтобы народ объяснил врагам народа, что к чему.

До платка, однако, не дошло. Все всё понимали, и никто не хотел неприятностей. Радикальные же «патриоты» (их в ходе дебатов обозвали «якобинцами», и это прижилось) вещали прямо: вице – прочь, вся власть народу. «Испанская» партия робко просила разве что не порывать с матерью-Испанией и оставить вице-короля, но, в основном, жалась к «примиренцам», солидным и приличным, вроде полковника Сааведра, предлагавшего мосты не жечь, но объявить автономию. Да еще самые смелые позволили себе напомнить, что Байрес все-таки не один, и надо бы спросить, что на сей счет думают «внутренние» провинции.

Тут, однако, слова попросил спикер радикалов, немолодой, но пылкий адвокат Хуан Хосе Пасо, и дал отпор. Да, сказал он, мы не одни, и последнее слово, конечно, за конгрессом всех провинций. Но это теория. А практика такова, что в провинциальных кабильдо сидят реакционеры всех мастей, которых хлебом не корми, а дай растоптать все светлое и прогрессивное. Поэтому конгресс нужно собирать не раньше, чем будет гарантия, что все делегаты прогрессивны. А пока прогрессивен только Буэнос-Айрес, он, как «старший брат», имеет полное право решать за всех остальных, поскольку все остальные, когда им помогут тоже стать прогрессивными, скажут за это gracia. А вице-короля, конечно, немедленно гэть, и создавать новое, свое правительство.

Речь произвела впечатление. Быть «старшим братом», решающим за всех, хотели и «якобинцы», и «умеренные», и тут споров не возникло. Споры пошли по поводу, как формировать правительство. Хуан Кастелли, еще один радикал, из самых страстных, потребовал выбирать прямо здесь, голосованием гражданского актива, — то есть, всех присутствующих, — однако поддержки не встретил даже среди единомышленников. Ибо, конечно, суверенитет народа под сомнение не ставил никто, но глядя на людей с улицы, заполнивших зал, сам Мариано Морено, идеолог радикалов, заявил, что не стоит забегать вперед.

В итоге, 224 голосами против 69 прошло предложение Сааведры: поручить «знающим и почтенным членам кабильдо сформировать правящую хунту таким способом и в такой форме, которые сочтет подходящим кабильдо». Таким образом, кабильдо получил право формировать правительство, и целую ночь сеньор Сааведра был уверен, что главой новой исполнительной власти станет именно он, такой умеренный, а главное, контролирующий гарнизон города и командующий его лучшим полком.

Однако наутро выяснилось, что все не совсем так: дон Корнелио, конечно, в объявленный состав хунты вошел, и «ультралевый» сеньор Кастелли тоже, но председательствующим (и стало быть, главнокомандующим) стал вице-король Сиснерос, а еще два «корпоранта» были испанцы. Тем самым, оба крыла «патриотов» оказались оскорблены в лучших чувствах, —

и Сааведра, и Кастелли от лестного предложения отказались. А улицы закипели молодняком с укрытыми шарфами лицами, при оружии и бело-голубых повязках,  из невесть откуда взявшейся организации Lоs ChisperosЗажженные свечи»), митинговавшим на площадях, в кафешках и даже в казармах, — потому что полковник (недавно купец) Доминго Френч и полковник (недавно нотариус) Антонио Луис Берути, переодеваясь после службы в штатское, как раз и были лидерами.

Уже 24 мая «весь Байрес» подписывали меморандум, состоящий всего из трех пунктов: вице-короля долой, в хунту ввести «реальных патриотов» (список имен тут же), а во «внутренние» провинции немедленно послать 500 «уважаемых и хорошо вооруженных делегатов, снаряженных за счет жалованья чужеземных чиновников». Чтобы «примером и знаниями помогли настоящим патриотам провести выборы в реально патриотический конгресс».

Дальнейшее, думаю, ясно. Рано-рано утром 24 мая, когда свежеиспеченная хунта только начала первое заседание, на площади собрался «возмущенный народ», по призыву сеньоров Френча и Берути доверивший сеньорам Френчу и Берути потребовать от кабильдо немедленно принять требования возмущенного народа, перечисленные в меморандуме, или никто ни за что не ручается. А поскольку правительство заседало при закрытых дверях, запершись на ключ, сеньоры Френч и Берути пригласили группу поддержки, заполнившую все здание и мешавшую заседать стуком прикладов и криками: «Никаких тайн от народа! Народ хочет знать всё!».

В результате, вице-король подал в отставку, а кабильдо, идя навстречу народу, объявило состав «Временной Правительственной хунты Ла-Платы», — глава, естественно, полковник Сааведра, — тут же переименованной народом в Патриотическую, ибо состояла она только из креолов. Причем, в основном, «якобинцев», от умеренных радикалов и просто радикалов до совершенно «бешеных» вроде сеньора Кастельи. И хотя первым делом «реальные патриоты» присягнули «нашему бедному плененному королю Фердинанду VII», всем было понятно: лавина пошла.

Командовать расстрелом буду я!

А лавина таки пошла. Не особо заморачиваясь законами, благо, адвокатом был каждый второй, реквизировали у населения оружие, выслали в Европу сеньора Сиснероса, без всяких выборов перетряхнули кабильдо, назначив «зарекомендовавших себя патриотов», вычистили из аппарата испанцев, а заодно и креолов, не проявлявших восторга (досье заранее собрали на всех). А также подтвердили абсолютную свободу торговли, особенно, с Англией, и приняли Декрет о скромности, постановив (чтобы дон Корнелио не глядел в Наполеоны),

что любые бумаги действительны при не менее чем четырех подписях, — и вообще, доблестный полковник с неприятным удивлением обнаружил: в данном составе правительства он даже не первый среди равных. Первым среди равных, главным идеологом с первых же дней стал тот, кто и раньше считался «мозгом патриотов», — секретарь хунты сеньор Морено, еще молодой, образованный, учтивый и щедро наделенный железной волей и беспощадно холодной логикой.

Логика же дона Мариано сводилась к следующему: поскольку нужны деньги, в первую очередь, на армию, и нужны быстро, необходимо «во имя общего блага отнять имущество у тех, кто богат вызывающе», — то есть, асьюндадерос и самых богатых купцов, общей численностью 5713 граждан провинции. А те 269 миллионов песо, что получит казна, «можно будет пустить в оборот, с его помощью можно будет создать фабрики, сахарные заводы и так далее. В результате в течение двух-трех лет возникнет контингент образованного, создающего ценности трудового населения

и не будет необходимости закупать вне страны необходимые для населения продукты; конечно, речь идёт не о предметах роскоши, которые, будучи бессмысленными и возбуждающими порок, вообще не должны импортироваться, тем более, что их ввоз требует много золота. Лицам же, у которых будет изъято имущество, если они примут свою судьбу с гордостью, необходимо предоставить приличное содержание и наградить титулом Истинного Патриота, а если станут враждебны, обезопасить общество от их мести».

Вот так. Не больше и не меньше. Впрочем, сам секретарь хунты полагал это программой-максимум и на немедленном претворении в жизнь не настаивал, предлагая для начала, не гоня коней, просто национализировать рудники и конфисковать у крупных землевладельцев «старого режима» 75% земли и скота, раздав их «простым пастухам и земледельцам, включая индейцев, которые отныне равноправны с прочими». Правда, у тех, кто сразу поддержит новый порядок, отнять предлагалось всего 15%. Но самое главное: немедленно собирать армию и идти во «внутренние провинции», —

в Монтевидео, в Парагвай, в Верхнее Перу, и дальше, до самой Лимы, зачищать «врагов независимости» и «помогать истинным провинциальным патриотам, которых Буэнос-Айрес обязан опекать и наставлять». Но в первую очередь, в Кордову, где засел «жестокий и, увы, популярный враг прогресса де Линье». И с этим, — притом, что все прочее считали перегибами даже близкие соратники, — соглашались все: действительно, сеньор Сантьяго, герой войны с сэрами, был уважаем и в Лиме, и во «внутренних» провинциях, и в Байресе, а значит, представлял опасность.

Поэтому действовали в экспресс-режиме. Для похода на Кордову отобрали ветеранов, лучших из лучших, чтобы не учить специально, уравняв «черных» и «цветных» офицеров в правах с креолами. Декретировали создание «запаса», призвав всех лиц без определенных занятий от 18 до 40 лет. Командующим поставили полковника Федерико Ортиса де Окампо, крепкого профи вне политики, в заместители к нему — Антонио Гонсалеса де Балькарсе, а «политическими делегатами» утвердили старейшего «патриота» Иполито Виейтеса и «якобинца» Кастельи, alter ego сеньора Морено.

Армия была невелика, но воодушевлена и хорошо подготовлена, но главное, де Линье, вопреки всему, что твердил Морено, вовсе не готовился «идти на Байрес». То есть, как роялист, возможно, хотел бы, но, решительно не понимая, что происходит, предпочитал, сидя в Кордове, просто ждать. И только когда сорока принесла из Байреса на хвосте письмецо о том, что все куда серьезнее, чем кажется,

сеньор Сантьяго, а также губернатор Кордовы и местный архиепископ решили, поскольку сил для сопротивления нет, перебраться в Вернее Перу, где, по крайней мере, есть перуанские войска. Вот только слишком поздно решили. Один из летучих отрядов, посланных на перехват, задержал беглецов в местечке Кабеса-дель-Тигре, — и тут начинается эпос.

В саквояже сеньора Виейтеса, делегата, в числе прочих бумаг, лежал конверт с надписью Instrucción número unoИнструкция № 1») и грифом Secreto importanteВажно, секретно»), который следовало вскрыть в случае ареста де Линье, который, как предполагалось, должен быть отправлен в Байрес. Однако содержание письма, — почерк Морено узнали все, — было иным. Речь шла о «примерном и окончательном наказании заговорщиков», необходимом, потому что «Этот пример станет основой стабильности новой системы и уроком для руководителей Перу».

Список подлежащих расстрелу (шесть имен) прилагался с указанием «без всяких лишних процедур», личная ответственность полковника Окампо и делегата Виейтеса оговаривалась особо. Однако полковник и делегат засомневались. Мало того, что ни о каком заговоре речи не было и сопротивления никто не оказал, но ведь среди заранее приговоренных был и де Линье, дважды спасший Байрес и, несмотря на искренний роялизм, абсолютно ничем не досаждавший патриотам. Казнить его (да и совершенно ничего плохого не сделавшего губернатора Кордовы) казалось немыслимым, так что, после краткого совещания было решено все-таки отослать пленников на усмотрение хунты.

И тогда вице-делегат Кастельи достал из саквояжа и передал вице-командующему Балькарсе конверт с надписью Instrucción número dos и грифом Es imperativo! Аlto secreto!Крайне важно! Весьма секретно!»). А там приказ: отстранять «всех должностных лиц, проявляющих колебания», и четыре подписи, но почерк тот же.

Это случилось вечером 25 августа, а следующим утром «спаситель Байреса» («Ягненок на алтере Великой Цели», как сказал вице-делегат)  и еще несколько человек, кроме архиепископа, которого спас сан, встали перед расстрельным взводом, причем Сантьяго де Линье, в которого солдаты стеснялись стрелять, пришлось самому командовать «Пли!». Полковник Окампо стал комбатом, сеньор Виейтес – вице-делегатом, а экспедиционная армия, уже во главе с Балькарсе и Кастельи, установив в перепуганной Кордове El Poder del Amor y la LuzВласть Любви и Света»),

двинулась дальше на север, по пути рассылая прокламации, обещающие всем всё и сразу. А поскольку до всего и сразу каждый охоч, в тылу испанских войск начались волнения, и 7 ноября при Суипача роялисты были разбиты, причем, на сей раз с пленными командирами «испанцев» все было решено быстро: подпись Кастельи, приказ Балькарсе, короткая молитва и взвод-залп-Paraisо.

Этот успех, по масштабам не Бог весть какой, — 600 штыков и сабель при 6 орудиях одолели 800 штыков и сабель при 2 пушках, — в моральном смысле имел огромное значение: носители Любви и Света уверовали в себя. Но и в материальном тоже: под контролем войск Буэнос-Айреса оказалось почти все Верхнее Перу, и главное, Потоси. То есть, серебро, медь, казначейство, монетный двор и еще много вкусностей. А главное, Хуан Хосе Кастельи по праву победителя мог теперь реализовать все,

о чем они с Марианом Морено дома мечтали: конфисковать землю по своему усмотрению, делить ее между кем считал нужным, разрешать и запрещать все, что хотел, руководствуясь исключительно революционным инстинктом. Кому-то это, конечно, нравилось, скажем, индейцы и городской плебс стекались к нему сотнями, но очень многие серьезные люди, вполне креолы без симпатий к Испании, насторожились, — и совершенно излишне говорить, что в первую очередь встревожился Байрес.

Ва-банк на вылет

Впрочем, там уже давно тревожились, — а лично полковник (вернее, уже генерал) Сааведра и вовсе пребывал в бешенстве. Все понимали, что с расстрелом де Линье, которого уважали многие и который пострадал, в общем, ни за что, перейдена некая красная черта, но у главы хунты имелись и личные основания для белого каления. Ибо расстрельные инструкции, хотя и были по всем правилам подписаны четырьмя членами хунты, в том числе, секретарем Морено, но вот дону Корнелио о том, что такая бумага направлена в войска, никто не потрудился сообщить,

и он прекрасно понимал, что дело не в склерозе. Как понимал и что успехи в Верхнем Перу укрепляют позиции «якобинцев», скашивая баланс власти в их пользу, — а этого опасались многие, включая патриотов. Опыты Кастельи внушали опасения, что то же самое Морено, когда войска вернутся с победой, повторит и в Байресе, а судьба де Линье не оставляла сомнений в том, как будут поступать Воины Любви и Света со всеми, кто не любит и не светится. Историю якобинского террора все знали очень хорошо, а на рабочем столе дона Мариано с стоял перенесенный из дома бюстик Неподкупного.

Однако для тревоги были и более объективные причины. Война войной, а сражения в зале заседаний по вопросу о государственном устройстве бывшего вице-королевства гремели покруче Суипачи, и даже не из-за церкви, которую «просвещенцы», подобно своим парижским кумирам, в грош не ставили, а люди солидные, богобоязненные, вроде генерала Сааведры, наоборот, уважали и старались дружить.

Это бы еще полбеды. Но сеньор Морено твердо стоял на том, что страна должна быть жестко централизована и управляться из Байреса, выступая против какого угодно участия депутатов «внутренних» провинций в Патриотической хунте. Ибо, как он говорил, «вся провинция монархична до последнего куста, она еще не созрела до участия в исполнительной власти, но, конечно, им нужно будет обеспечить места во власти законодательной, когда наш законодательный конгресс будет созван. До тех пор им следует покорно принимать волю народа Буэнос-Айреса».

Естественно, такую линию, — на unión de verticalesсоюз по вертикали»), — с восторгом поддерживали не только фанатики «дальше-дальше-дальше», мечтавшие о «диктатуре ради народа», но и большинство портеньос, поскольку практически все горожане были так или иначе связаны с «малыми торговыми домами», имевшими прибыль от продажи за кордон товаров из глубинки и поставки закордонных товаров в глубинку. Жесткая вертикаль с Байресом во главе позволяла им регулировать процесс в свою пользу, и поэтому они рукоплескали сеньору Морено, именуя себя «унитариями».

А вот элиты «внутренних» провинций, в том числе, и вполне согласные, что с Испанией пора разводиться, с генеральной линией сеньора Морено, разумеется, категорически не соглашались. Могущественным caudillo пампы и связанным с ними местным торговцам отнюдь не улыбалось обязательное посредничество прощелыг из Байреса, они хотели сами решать, кому и почем продавать свой товар, и в этом смысле им куда более по сердцу был Монтевидео, готовый, конкурируя с портеньос, идти на самые широкие уступки.

В связи с чем, их Credo заключалось в самой широкой автономии их провинций, на основе федерации или даже конфедерации, и они гордо именовали себя «федералистами», причем самые просвещенные ссылались на опыт французской Жиронды, принципиально боровшейся с якобинцами. И как ни парадоксально, с ними вполне соглашались «большие торговые дома» Байреса, одним из которых до взлета в политику владел генерал Сааведра, потому что они и так давно ладили с «внутренними» и совершенно не хотели получить конкурентов. К тому же опирающихся на реальную силу.

Не приходится удивляться, что оппозиция нашла общий язык. Сеньор Грегорио Фунес, профессор теологии Кордовского университета и очень уважаемый в среде «федералистов» человек, несколько раз побеседовал с главой хунты, пообщался с другими недовольными, которых было немало, ибо дон Мариано руководил в жестком стиле, и 17 декабря обычное заседание кабильдо неожиданно для Морено было объявлено abierto. То есть, совместным с хунтой, которой, имея на то право, послали вызов для отчета, и при участии депутатов провинциальных кабильдо, втайне съехавшихся в Байрес.

Далее как по нотам. Сперва люди с мест выступали, рассказывая о глупостях и даже преступлениях, творимый в провинциях делегатами хунты. Потом сеньор Фунес подвел итог, заявив протест против «перерождения возлюбленной свободы в тиранию хуже королевской» и предложив поставить на голосование вопрос о пополнении правительства представителями глубинки. После чего дон Сааведра поставил вопрос на голосование, а депутатский корпус единогласно сказал si, и пятеро из семи (кроме сеньоров Морено и Пасо) присутствовавших членов правительства тоже.

Согласно регламенту, решение было принято. Будь хунта в полном составе, его можно было бы заблокировать, — две трети голосов членов правительтсва перевешивали голоса кабильдо, но сеньоры Виейтес и Кавальи находились в Верхнем Перу, а Мануэль Бельграно в Парагвае, куда сам секретарь хунты отправил его делать еще одну победу, укрепляющую позиции унитариев.

Совершенно того не ожидая, и абсолютно законным путем «якобинцы» потеряли власть. Вернее, стали всего лишь частью власти в составе хунты, ставшей с этого момента не Патриотической, а Grande, то есть, «Большой». Оставалась, конечно, возможность, как когда-то их кумиры в Париже, воззвать к улице, но даже Морено не был столь радикален, а Хосе Кастильи, с которого бы сталось, в городе не было, — и не посмели. Ибо понимали, что джинн, вырвавшись на волю, в бутылку уже не вернется.

Вместо этого, на следующий день, 18 декабря, дон Мариано подал в отставку. Он делал это уже не впервые, и обычно выигрывал, — но на сей раз обернулось по-другому: отставка была мгновенно принята, а сеньора Морено, выразив огромную благодарность за заслуги перед народом, тут же назначили главой дипломатической миссии, отправляемой в Рио-де-Жанейро, а затем в Лондон.

В Байресе, правда, многие ворчали, но гарнизон был готов ко всему, и ничего не случилось, так что, вечером дон Корнелио Сааведра, не скрывая радости, записал в дневнике: «Робеспьеристская система, которую желали применить здесь, пагубное подражание французской революции, которую пытались взять за образец, благодарение Богу, исчезла».

Однако радость радостью, а на следующий день стало известно, что отъезд миссии, намеченный на 28 декабря, придется отложить на неопределенный срок в связи с неожиданной и тяжелой болезнью ее главы. Как сообщил хунте Мануэль Морено, брат бывшего секретаря, «потрясенный случившимся, дон Мариано слег с нервической горячкой и меланхолией, что подтверждается заключениями врачей», — и необходимые бумаги были предъявлены.

Ситуация зависла далеко не лучшим для Большой Хунты образом, потому что сеньор Морено, дом которого уже окружили хмурые молодые люди, на все вопрос отвечающие Por si acaso…Мало ли что…»), явно не собирался выздоравливать. Во всяком случае, до тех пор, пока не вернутся с победой армии Балькарсе и Бельграно, против которых гарнизон Байреса, пусть и верный главе правительства, все равно, что плотник супротив столяра. Причем, если в далеком Верхнем Перу было еще немало трудных дел, — там подумывали даже о походе на Лиму, — то Парагвайскую армию, которая просто не могла не победить, ждали не позже конца февраля…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме