23082017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (32)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Кто, если не я?

25 мая 1862 года в Буэнос-Айресе собрался Национальный конгресс, абсолютно ручной, — то есть, делегаты-то были прежние, но в ситуации, когда их провинции были оккупированы, голосовали они, что называется, одностайно. По всем пунктам, которые предлагал Бартоломе Митре. В итоге, постановили самораспуститься и поручили тому же Митре организовать и провести выборы нового состава Конгресса по всей стране, 27 июля.

Правда, дон Бартоломе подсластил пилюлю, щедро предложив провозгласить Байрес «столицей аргентинской нации», — иными словами, «федерализовать» его, о чем провинциалы давно мечтали, но тут была хитрость. Как мы уже знаем, любое решение такого рода могло быть претворено в жизнь лишь при том условии, что провинция, отдающая свой центр под «общую» столицу, даст на это свое согласие. А байресские «автономисты» во главе с доном  Альсина, — уже не Валентином, а его сыном Адольфо, ибо папа скончался, — державшие под контролем Ассамблею, согласия, естественно, не дали, и в итоге сошлись на компромиссе.

Буэнос-Айрес становился «временной столицей» всей страны, но оставался и столицей провинции, а «национальное правительство» располагалось там на правах «почетного гостя». Равным образом, «национализировали» таможню, но с условием, что в течение пяти лет бюджет Буэнос-Айреса независимо от доходов будет оставаться на уровне 1859 года, а потом, когда придет время делиться с провинциями, за портеньос останется право определять, кому сколько денег положено и на какие проекты.

Короче говоря, колесо судьбы совершило полный поворот. Подчинив провинции силой и застращав террором, «унитарий» Митре, фактически вступив в союз с «автономистами» сеньора Альсины, вернул ситуацию ровно к тому, что было при Росасе: «федеративному централизму», вновь оставив «13 сестер» с носом. Или, если точнее, с морковкой под носом, как у ослика, ибо ни о каком равноправии при таких условиях речи по-прежнему не шло. Однако новый состав Конгресса, состоящий из чистых либералов, голосующих уже не за страх, а за совесть, такие новации принял, а заодно, 5 октября, единодушно избрал дона Бартоломе президентом Аргентинской Нации.

В сущности, с этого момента «никогда не улыбавшийся человек с холодным, железным лицом», ранее «мотор процесса», начал превращаться в его «тормоз». Теоретический «безусловный унитаризм», столкнувшись с жизненными реалиями, обернулся «условным», о чем сразу заявил Доминго Сармьенто в серии статей, где разъяснялось, что сеньор президент «скользит к автономизму, не менее вредному и опасному, нежели побежденный федерализм». Надо полагать, о «ревизионизме» не было сказано лишь потому, что этого термина просвещенная Европа еще не придумала, однако, по сути, именно так и было. Федерализм, как «национальное явление» сдавал позиции, у него не было больше ни центра, ни единого лидера (сеньор Дерки прятался в Монтевидео, а сеньор Уркиса, плотно засев у себя в Энтре-Риос, подчеркнуто ничем не интересовался).

По логике, Либеральная партия созрела для раскола, как это всегда и бывает с победителями, однако раскола пока что не случилось, поскольку общий враг, пусть разбитый, еще далеко не был побежден: Федеральная партия, разделившись на провинциальные группировки, не скрывала намерения взять реванш, причем либералы, как на местах, так и в Байресе, полностью потеряв берега, вместо того, чтобы проявлять великодушие и делать хотя бы минимальные уступки, шли напролом, полностью перетягивая одеяло на себя, а при малейшем недовольстве (оккупация-то продолжалась) раскручивая террор.

А без террора не получалось. В западных провинциях, после Павона особо упорно сопротивлявшихся «свету либерализма», а после подписания мира с «Чачо» считавшихся усмиренными, кровь продолжала литься. Авансом, чтобы страх перебивал возмущение. Городских «федералистов» сажали в тюрьмы (чтобы не шушукались и не подстрекали в своих газетенках), в пампе и вовсе не церемонились: у полковника Сандеса имелись длинные списки амнистированных, и по этим спискам сложивших оружие участников Сопротивления постепенно уничтожали «в административном порядке», прямо на дому, на глазах у жен и детей. В лучшем случае, грабить, то есть, «взимать контрибуцию». Жаловаться было бессмысленно, да и некуда, ибо военное положение.

Понятная, простая логика. Однако сила действия, как известно, равна силе противодействия, и что-то не могло не случиться. А потому случилось. В феврале 1863 года полыхнуло в маленьком Сан-Луисе, потом в Ла-Риохе, а потом мятеж охватил все llanos – лесистые плоскогорья северо-западных провинций. Фактически без участия горожан, чистый «бунт деревни». Крошечные группки повстанцев в считаные дни развернулись в сотенные эскадроны, сотни обернулись тысячами, и к концу марта искры «малой войны» осыпали весь запад.

Не хватало только лидера, которого признали бы все, и в Чили послали ходоков, — к «Чачо». То есть, ко всем уважаемым военным, которые ушли за Анды, но к нему в первую очередь: остальные, как ни верти, были г для llanos «немножко господами», в доне же Анхеле видели отца, который всегда знает, что лучше. А дон Анхель не знал. Он был очень хороший воин, жил по правильным понятиям, умел управляться с маленькой провинцией, но не больше того, — а друзья, которых он считал «поумнее себя», соглашаться не советовали, на пальцах объясняя, почему. Дескать, сами по себе гаучо не справятся, вполне вероятно, либералы мучат народ именно ради того, чтобы спровоцировать мятеж прямо сейчас, а не позже, когда дойдут до кондиции города, но пока что ша. Плод. Должен. Созреть.

Либералы и варвары

Все это звучало вполне логично, и советчики, генералы Хуан Саа и Фелипе Варела, были людьми достойными (что и доказали через пару лет), но «Чачо», попытавшись пересказать ходокам доводы умных людей, понял, что остановить ничего уже нельзя, а можно либо отказать, либо ехать. Для человека его склада выбора, собственно, не было, и в последний день марта байресская La Tribuna опубликовала открытое письмо генералы Пеньялоса президенту Митре, — «Ваши обещания растоптаны. Ваши губернаторы превратились в палачей, ваши военные – в мясников. Без всякого суда убито множество людей, получивших амнистию, мирных граждан убивают и ссылают только за убеждения».

Одновременно по просторам llanos помчались гонцы с воззванием к тем, кто еще раздумывал. «Пришельцы с побережья убивают нас только потому, что мы есть мы, но мы люди, и если жить нам все равно не дают, лучше умереть на поле боя!», — писал «Чачо», призывая всех, кому дорога свобода, «идти под замена генерала Уркисы, нашего командира и лидера нашей партии». Он очень верил дону Хусто, и ничуть не сомневался в том, что дон Хусто, узнав о событиях, поднимет в седло свою конницу, — но ошибался: узнав о событиях, губернатор Энтре-Риос официально отмежевался, а в частном порядке резко осудил «преступную авантюру», предположив, что «старик выжил из ума».

По мнению аргентинских историков, специально на провокацию террор в провинциях предгорий нацелен все-таки не был. Просто «грязная война» по принципу «пусть ненавидят, лишь бы боялись», как век с лишним спустя. Но когда началось, власти в Байресе, естественно, медлить не стали. Не те люди были. Президент Митре, вновь назначив Сармьенто «военным директором», сообщил ему «Я ввел в Катамарке, Сан-Луисе и Сан-Хуане особое положение, а в Ла-Риохе, этом осином гнезде, военное. Вы свободны в своих поступках. Самое главное сейчас, мой друг, не рассматривать montoneros, как политических оппонентов, это для них слишком большая честь. Они уголовники, и умирать должны, как уголовники». Ответ дона Доминго был предельно краток: «Кровь гаучо экономить не намерен, кровь – единственное человеческое, что есть в этих извращенных животных».

В принципе, любые выступления масс против властей, в провинциях считавшиеся реализацией естественного права человека, в Байресе еще в 1853-м объявили «бандитизмом», подлежащим расстрелу без суда, — но насчет «животных», конечно, было ново. При этом инструкции военным пошли настолько крутые, что, — указывает Рикардо Меркадо Луна, историк из Ла-Риохи, — «даже полковник Сандес оказался гуманнее либеральных политиков. Он, по крайней мере, мог помиловать какого-то гаучо, по простой прихоти, но эта прихоть нарушала приказ командования, и ему ставили на вид».

Достаточно красноречиво, если учесть, что совершенно сошедший с катушек Амброзио Сандес к этому времени  пленных уже не только резал, но и сжигал заживо, при этом сладострастно нанося себя глубокие порезы: по сей день в Ла-Риохе места, известные как «Carboneras де Sandes», то есть, «жаровни Сандеса», считаются «проклятыми», и люди их обходят стороной.

В принципе, умные люди, предупреждавшие «Чачо» о том, что не время, что нужно подождать, пока народ проникнется по-настоящему, были правы. Мятеж гаучо самих по себе был мятежом обреченных. В старые-то (то есть, еще не старые, только-только минувшие, но уже невозвратные) времена все было просто: сели на коней, взяли пики, взяли сабли, схлестнулись с оппонентами, победили, заняли столицу провинции. И на том всё. Теперь же побеждать можно было сколько угодно, и столицу занимать, и своего губернатора сажать тоже, — но откуда-то шли и шли войска, свежие, куда лучше вооруженные, и числа им не было.

Осознать смысл перемен «королям пампы» было сложно, тут растерялись бы и люди, куда просвещенные,  они брыкались, не сознавая, что попали под то, что позже назовут бульдозером, — и все-таки генерал Пеньялоса творил чудеса. После его ошеломляющей победы при Ломас Бланкас 20 мая, когда из дух тысяч карателей, вошедших в llanos, с трудом спаслась половина, многие из напуганных перестали бояться.

Отряды montoneros появились в местах, далеких от зоны его действий. В провинциальных центрах вышли из подполья затаившиеся implacables («непримиримые»), вроде фанатика идеи полковника Симона Луэнго (называю именно его, потому что он еще сыграет свою роль), и в конце концов, «федералисты» Кордовы, выгнав либералов, взяли под контроль этот большой и очень важный город, призвав «Чачо» на подмогу.

Естественно, «Чачо» откликнулся: Кордова могла стать центром восстания, после чего оно вышло бы на новый уровень, но власти тоже это понимали, и 19 июня, через пять дней после того, как «кентавры» Пеньялосы вошли в город, на горизонте показались флаги карателей. Особой трагедии не было: Кордова обладала прекрасными укреплениями, достаточным артиллерийским парком, вполне могла держаться, однако из лагеря либералов прибыл ультиматум: если «бандиты» не оставят город, после того, как Кордову возьмут, все взрослое население, кроме нескольких сотен либералов, будет вырезано.

Делегация горожан явилась к генералу, — и 20 июня «Чачо», выйдя за стены, у деревушки Лас-Плайяс, принял открытый бой.Около полутора тысяч бойцов, в основном, с холодным оружием, против более 3000 карателей при пушках, — исход очевиден. Это было не сражение, а попытка прорыва, и нескольким сотням удалось вырваться в пампу, но более трехсот montoneros остались лежать в траве, а 720 самых неудачливых оказались в руках победителей и были переданы полковнику Сандесу.

«Все офицеры, — пишет Рикардо Меркадо, — были расстреляны, все мертвые сожжены вместе с ранеными, остальных начали убивать, применяя самые зверские методы: забивали плетьми, рубили по частям, делали «колумбийские галстуки», и все это было настолько омерзительно, что генерал, командовавший отрядом, приказал полковнику прекратить зверства». После чего выживших (до 250 человек) загнали, указывает Альфредо Санчес, в «концентрационный лагерь, лучше сказать, “лагерь пыток”». Предложив выбор: или умирать без еды, или «смывать кровью» в рядах  карателей. О чем и отрапортовали, получив из Сан-Хуана и Байреса полное одобрение.

Продуктивный подход

Следует, впрочем, отметить, что Лас-Плайяс все же оказался перебором. В тот момент, естественно, никто слова плохого не сказал, но позже, когда времена изменились (об этом в свое время), действующие лица начали отмазываться. Сам Сармьенто, выступая в 1875-м перед сенатской комиссией, упорно твердил, что «его распоряжения были неправильно поняты, его приказы искажены исполнителями», что он «сам потерял в этой бойне немало близких друзей, и был сердечно возмущен расправой».

В итоге, вину свалили на Сандеса, благо тот уже ничего сказать не мог: один из убиваемых пленных, как-то вывернувшись, полоснул его ножом. И хотя удар пошел вскользь, а шрамов у «мясника» было достаточно, на сей раз не повезло: лезвие было смазано ядом, и вскоре после бойни дон Амброзио скончался. Что, к слову, расстроило высшее руководство, потому что человек был нужный, — многие военные резать безоружных брезговали, — и свято место заполнили майором Пабло Ирразабалом, тоже храбрым солдатом, в отличие от покойного, любившего смотреть, как убивают, обожавшим пытать пленных лично. Но, правда, будучи садистом, мазохизмом дон Пабло  не страдал.

Победу, однако, не считали полной, и правильно делали, потому что «Чачо» был жив и на свободе. В Байресе, правда, надеялись, что старик, одумавшись, отступит в Чили, но зря. Пока кто-то сражался, бросить сражающихся старик не мог. Уйдя в горы, он прошел через ущелья, которые знал наизусть, вновь вышел на равнину, и к сентябрю под его началом опять собралось не менее 3000 «кентавров». Могло бы и больше, но теперь старый caudillo брал только тех, у кого были ружья.

К сентябрю четыре провинции опять горели под ногами карателей, угроза нависла даже над Сан-Хуаном, где Сармьенто, отправив архивы в глубокий тыл, уже собирался лично возглалять армию (уж кем-кем, но трусом дон Доминго не был). Но сила силу ломит. 30 октября Педро Ирразабал, разбив montoneros у деревни Каучете, вытеснив за пределы провинции Сан-Хуан, затем, сев на хвост, догнал в Ла-Риохе, и 9 октября окончательно разгромил в глубине llanоs, около скал Лос-Гигантес.

Это был конец, и генерал Пеньялоса, не желая воевать просто чтобы воевать, да еще и сильно раненый в ногу, распустил остатки солдат, и попросил приюта в городке Олта, у некоего Рикардо Веры, — офицера правительственных войск, но старого друга, кума и даже родича, мужа двоюродной сестры. По понятиям llanos, родство и дружба считались выше политических разногласий, и старый amigo, приняв у compadre саблю (в знак того, что тот считает войну конченной), побратима спрятал, условившись, что тот подлечит ногу и уедет в Чили, а в Олта его искать никто не будет.

И никто бы не искал, но базовые принципы либерализма проникли уже и в Ла-Риоху: 200 лошадей, 300 коров и 5000 песо, назначенные за поимку el bandido numero uno, были чертовски соблазнительны, повышение по службе тоже нравилось, и сеньор Вера, пару дней поколебавшись, втайне от супруги сообщил полковнику Ирразабалу, кто у него гостит, предупредив, однако, что «Чачо» ранен, сдал оружие и его можно просто арестовать.

Bien, — ответил полковник, и вскоре явился на ранчо, поздоровавшись с генералом и спросив, в самом ли деле тот безоружен, а получив утвердительный ответ, проткнул старика пикой и, под крики жены дона Рикардо, проклинавшей мужа и его командира, приказал солдатам добить упавшего ножами, после чего, отрезав мертвецу голову, водрузил ее на шесте на площади Олты.

Поступок этот начальство оценило, как подвиг. Ирразабал получил премию, благодарность от президента и повышение от «военного директора», сказавшего ему на аудиенции «Я особо аплодировал вашему деянию именно из-за  блестящей формы исполнения» (правда, в 1875-м, Сармьенто скажет комиссии, что «полковник превысил полномочия», но к тому времени убийца уже будет мертв), — но возникли и сложности. Спустя несколько дней Изаррубал сошел с ума. Ему начало казаться, что «Чачо» вот-вот придет за ним, он убежал в горы, бегал там нагишом, зарываясь в норы, а потом, когда его поймали и подлечили, подал рапорт об отставке, пояснив, что «обесчестил армию».

В Байресе, однако, рапорт отклонили, разъяснив, что «такой человек, как он, полезен, а переутомиться может каждый», в армии оставили и даже произвели в полковники, а на обвинения таких интеллектуалов, как Хосе Эрнандес, прямо назвавших Сармьенто «бесчестным палачом», дон Доминго, сам прекрасный стилист, ответил ругательной брошюрой.

И вот теперь, когда запад и север были усмирены, люди в Байресе, казалось бы, победители, подводя итоги, осознали, что все как бы и так, но реально совсем не так. Подчиненные, но ненавидящие провинции, где любой либерал и любой приезжий чиновник мог запросто схлопотать нож под лопатку, разруха, лишившая столицу поставок привычных товаров, — короче, коллапс.

Беспокоило и невероятно разросшееся самомнение офицеров, в ходе действий на свое усмотрение привыкших считать себя пупами земли, в частности,  территорий, где  были навербованы их отряды. Да и еще много возникло проблем, — со всем этим нужно было что-то решать, и как можно быстрее. Тем паче, что провинциальные либералы, ощутив себя хозяевами, тоже начали задаваться вопросом «А не много ли берет на себя Байрес?», то есть, потихоньку превращаться в «федералистов».

Бартоломе Митре искал выход, но не мог найти, — как писал ему самый уважаемый мыслитель того времени, Хуан Баутиста Альберди, «наша республика, мой президент, не имеет внутри себя силы, способной воздвигнуть единство, нам может помочь только чудо». И чудо случилось. Хотя, в общем, даже не чудо. Просто пришло время платить долги, и это оказалось очень кстати, — а стало быть, нам с вами пора, на время покинув Аргентину, навестить места, куда мы давно не заглядывали.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме