19082017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (31)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Альтернатива есть

«К моменту, когда Ассамблея провинции, изучив Конституцию, подготовила поправки и послала делегатов в Парану, произошли события, полностью изменившие политический ландшафт», — так написал я, завершая предыдущую главу, и это правда, но не вся правда. Вся же правда заключается в том, что Байрес, подписав договор, безбожно тянул с его исполнением.

Если в Паране по приказу Уркисы все документы были подготовлены в рекордные сроки, то в Буэнос-Айресе конституцию, текст которой прекрасно знали, изучали с лупой, с перерывами на обед и «краткосрочные каникулы», часами обсуждая пункты, к которым никаких претензий не было, а когда дело дошло до обсуждения поправок, Ассамблея вообще заснула.

Как ни парадоксально, Уркиса на все это не обращал никакого внимания, словно так и нужно, — и так тянулось аж до 5 марта, когда срок каденции дона Хусто истек,и президентом Конфедерации избрали Сантьяго Дерки, адвоката из «благородной Кордовы» и стойкого «федералиста», считавшего, что потакать портеньос опасно, потому что «они все жулики». И лишь после того, как 5 мая власть в Байресе перестала быть «временной», — естественно, губернатором стал Бартоломе Митре, — поправки утвердили, после чего, в июле, послали в Парану депутатов «национального Конгресса» от провинции.

Телега вроде бы сдвинулась, но именно «вроде бы»: проверяя полномочия новых конгрессменов, мандатная комиссия выяснила, что их документы, по факту, филькины грамоты, — печати смазаны, подписи мутные, входящих-исходящих нет, — а в ответ на просьбу предоставить нормальные бумаги, из Байреса пришел ответ, что поведение Параны – «возмутительное нарушение договора». Вслед за чем, опять же после долгой переписки, 3 ноября президент Дерки издал декрет о взыскании с Буэнос-Айреса всех задолженностей, которые они должны были выплатить после ратификации договора, а власти Байреса отказались исполнять этот декрет, как «деспотический и незаконный».

Короче говоря, Байрес откровенно волынил. И готовился. Понятие о конспирации в те нежные времена было более чем условно, и в Паране знали, что портеньос, вопреки договору, поддерживают контакт с Европой, закупая там новейшее оружие, а Guarda Civil увеличена вдвое и под присмотром британских инструкторов тренируется по европейским стандартам. Знали и о создании Вторую Конной бригады из уругвайских эмигрантов Венансио Флореса, известных, как полные отморозки, но вояки дай Бог каждому.

В том, что Байрес намерен взять реванш, сомнений не было, — но на фоне прочего это были мелочи, потому что при Митре многократно увеличилось финансирование либералов в провинциях. Сами по себе никакого влияния не имеющие («внутреннее» население в огромном большинстве поддерживало «федералистов»), получив деньги и умелых организаторов, они оживились, обнаглели и взялись за старое, — в первую очередь, в Сан-Хуане, на «малой родине» Сармьенто, где у того были неплохие связи. В том самом Сан-Хуане, где, как вы помните, случилось убийство Назарио Бенавидеса, ставшее причиной предыдущей войны, завершившейся битвой при Сепеде.

Площадка была идеальная. После приведения Сан-Хуана в чувство войсками Конфедерации губернатором стал полковник Антонио Вирасоро, друг Уркисы, которого население уважало, а «военным контролером», — то есть, командующим войсками округа, включавшего, в в том числе, и Сан-Хуан, — старый caudillo Анхель «Чачо» Пеньялоса, ветеран войны за Независимость и типичный степной «батька», в народе еще более популярный, чем губернатор.

И вот там-то в ноябре 1860 года, недели через две после декрета Сантьяго Дерки «О долгах Буэнос-Айреса», группа либералов, активистов предыдущего мятежа, милосердно выпущенная из-под ареста, ворвавшись вечером в дом губернатора, убила сеньора Вирасоро. И не просто убила, но вместе с женой, дочерью и свояченницей, — что в Аргентине было делом вообще неслыханным (по традиции, за дела мужчин дамы не отвечали). После чего, красиво заявив, что «таков практический выбор народа, а значит, формальные выборы ни к чему», губернатором объявили лидера местных либералов Антонино Аберстайна, устроив, как и после убийства Бенавидеса, праздничные гуляния.

Параллельно волна мятежей, — вернее, попыток, потому что давили легко, в зародыше, — прокатилась и по другим провинциям, а поскольку уничтожить переписку успевали не все, уши Байреса, власти которого, естественно, все отрицали, выглянули из-за кулис столь очевидно и бесповоротно, что разговаривать стало не о чем.

По приказу президента Дерки, полковник Хуан Саа, губернатор соседнего Сан-Луиса, прислал сан-хуанским самозванцам требование: убийц выдать, губернатора избрать законно. Однако Аберстайн решил воевать, и зря – собрав еле-еле несколько сотен особо либеральных добровольцев, он был разбит, потом еще раз разбит, а в январе 1861 года арестован, предан суду и расстрелян, как один из организаторов убийства семьи Вирасоро.

Скорбь и негодование, охватившие Байрес, не передать словами. Об отказе признавать сеньора Дерки президентом, думаю, говорить излишне, это само собой, но вдобавок против него возбудили уголовное дело по обвинению в убийстве. Улицы выли. Здания завесили черным крепом, в церквях изо дня в день молились за «сан-хуанских новомучеников свободы», газеты орали благим матом, — и в Guarda Civill потоком шли новые волонтеры, немедленно отправлявшиеся в учебку.

Со своей стороны, устала терпеть и Конфедерация. No pasaran! – единодушно заявили Ассамблеи провинций. Basta! — в один голос сказали губернаторы. Sólo la guerra! – подтвердила пампа, — и Сантьяго Дерки, получив от Конгресса «чрезвычайные полномочия в полном объеме», объявил конный и оружный сбор «национальной армии» в своей родной Кордове, командующим назначив, разумеется, непобедимого Хусто Уркису, губернатора Энтре-Риос.

Спешить, правда, не спешили, старались предусмотреть все, и начали, на сей раз, не конфедераты, а портеньос: в конце августа Бартоломе Митре, перейдя границу Санта-Фе, двинулся на Росарио, главный речной порт Аргентины, уже надежно прикрытый стянутыми со всех провинций войсками Конфедерации, — и 17 сентября 1861 года противники сошлись на берегу речушки Павон, в в 40 км южнее Росарио и в 260 км от Байреса.

Силы были, в принципе, сопоставимы. Под командованием Уркисы – примерно 18 тысяч бойцов: 5 тысяч пехотинцев (как обычно, скверных, плохо обученных ополченцев), 11 тысяч «кентавров» и 2 тысячи артиллеристов при 42 «больших стволах». У Митре — чуть меньше: 6 тысяч всадников, ничем не хуже вражеских, 9 тысяч пехоты «нового образца», на уровне бразильской или даже европейской, и тысяча «богов войны» с 35 орудиями (то есть, на несколько единиц меньше, чем у конфедератов, зато самых новейших).

Ну и, безусловно, серьезная разница в качестве командования: дон Хусто – общепризнанно лучший полководец Аргентины, никогда не терпевший поражений, а сеньор Бартоломе – «крепкий середнячок» полкового уровня, прекрасно показавший себя в боях, однако проигравший все сражения, которыми командовал самостоятельно, в том числе и с индейцами. Но, повторюсь, с пехотой «нового образца», исходя из чего, генерал Уркиса и разработал план боя.

И пораженья от победы

На самом деле, ничего нового. Конница на флангах, плохая пехота в центре, а в тылу – «засадный полк», четыре тысячи отборных войск из «своей» Энтре-Риос, каждого из которых дон Хусто знал много лет и не раз проверил в деле. Плюс два ряда хорошо замаскированных пушек на случай прорыва. То есть, Канны, и неважно, читал дон Хусто «Войну с Ганнибалом» или не читал, — в военном смысле, голова у него была устроена так, что и сам мог придумать. Равно как и дон Бартоломе, знал он про Канны или нет, не мог поступить иначе, чем поступил, развернув пехоту для фронтальной атаки на центр конфедератов, просто потому, что выдвигать конницу означало ее погубить.

И с самого начала шло четко по диспозиции, утвержденной Уркисой. Атаку пехоты «нового образца» притормозили батареи передней линии, как описывает один из наступавших, «безжалостно рвавшие наши ряды», и одновременно на двух флангах двинулась конница. Даже успешнее, чем можно было надеяться: левый фланг, ведомый известным нам полковником Хуаном Саа и Рикардо Лопесом Хорданом, эмигрантом из Байреса, о котором речь впереди, за полчаса порвали в клочья уругвайских «кентавров», обратив их в беспорядочное бегство.

То же самое, в то же время повторилось на правом фланге, где кавалерия портеньос, переколотая на треть, ударилась в бега. Правда, центр конфедератов, не выдерживая перестрелки, а кое-где уже и рукопашных с обученными батальонами портеньос, отходил, не показывая спину, однако прогибаясь все больше, и по всему получалось так, что вот-вот будет прорван, но…

Но так и предусматривалось. Даже место вероятного прорыва Уркиса определил точно, и 23 орудия были нацелены куда надо, и две тысячи отборной, бывавшей в деле пехоты, свежие как огурчики, готовы были пойти в контратаку на вымотанных солдат «нового образца», и две тысячи лучших «кентавров» Энтре-Риос сидели в седлах, чтобы нанести фланговые удары. И далеко на горизонте, слева и справа стояли дымы, извещавшие главком о том, что конница работу сделала и возвращается, чтобы через час, максимум полтора, замкнуть кольцо, — как при Каннах! – и тут…

И вот тут случилось то, что невозможно понять. Уже видя победу, уже зная, что победил, уже слыша поздравления штабных, дон Хусто внезапно отдал приказ «засадному полку» и артиллерии отступать на Росарио. Никто ничего не понял, но приказы не обсуждаются, и четыре тысячи солдат Энтре-Риос, так и не вступив в бой, покинули поле боя, бросив на произвол судьбы погибающий «большой полк», теперь, увидев происходящее, начавший складывать оружие. Портеньос, однако, не щадили никого, и вернувшаяся конница смогла спасти разве лишь несколько сотен счастливцев. Теперь уже Митре, получив удар с тыла, в состоянии близком к панике велел отступать, чем дальше, тем лучше, — и армию его спасло от гибели только вбитое в подкорку британскими сержантами умение перестраиваться в каре на марше.

Естественно, дон Хусто, успевший тем временем уйти уж и из Росарио, о полной победе узнал очень скоро. Все ожидали, что он вот-вот перейдет в наступление, в полном смысле слова, обреченное на победу, потому что конницы у портеньос больше не было, а пехота пребывала не в том состоянии, чтобы сражаться, — но зря ждали. Бросив все, отпустив «провинциалов» и сообщив президенту Дерки, что «пусть каждый заботится о себе сам», генерал Уркиса увел свои не потерявшие ни одного бойца батальоны и эскадроны в Энтре-Риос, и далее в событиях никакого участия не принимал, хотя Митре сумел хоть как-то собраться с силами лишь через месяц.

По чести сказать, пониманию не поддается. «Историки, — изящно сказано в одной из монографий, — пытались по-разному объяснить его бегство. Наиболее распространенной версией является болезнь Уркисы, другая говорит о его недоверии к президенту Конфедерации Дерки и опасении измены с его стороны, но все ответы кажутся неудовлетворительными».

И немудрено. Учитывая, что все без исключения мемуаристы, видевшие Уркису в «день Павона», единодушно утверждают, что «генерал выглядел как никогда бодро» (и к слову, затем действовал весьма энергично), ни о какой «болезни» речи быть не может. Как не может быть и речи про «опасения измены со стороны Дерки», потому что как раз президент Конфедерации считал эту войну «своей» и просил, настаивал, умолял главкома идти на Байрес, чтобы «окончательно покончить с заразой».

Ничего удивительного в том, что почти сразу после Павона ряд уважаемых «федералистов», — например, Хосе Эрнандес, в будущем знаменитый писатель, а тогда просто храбрый офицер и популярный журналист, — прямо обвинил дона Хусто в измене, и Уркиса, в таких вещах обычно обидчивый, вместо реакции велел семье и подчиненным «никогда впредь не показывать мне подобную гадость».

К слову сказать, употреблять слово traidor (предатель) по отношению к Уркисе аргентинские историки очень не любят по сей день. То есть, провинциалы выражений не выбирают, а вот столичные, если уж называть белое черным совесть не позволяет, являют чудеса словесной эквилибристики. Например, тонкий интеллектуал Мигель Луна, коренной портеньо и «образец аргентинца», в описываемые времена наверняка бывший бы яростным «унитарием», пишет крайне изящно: «Скорее всего, Уркиса, будучи патриотом и горячим сторонником единства Аргентины, понимал, что ни на какую модель единства, кроме единства под своим руководством Буэнос-Айрес не согласится, и поскольку сжечь город и вырезать его жителей было невозможно, согласовал с Митре иной вариант».

Очень деликатно, согласитесь. Но если принять это версию, многое становится на свои места, и не только в отношении Павона. Намного лучше начинаешь понимать и действия дона Хусто после победы при Сепеде, когда он, победитель, имея возможность требовать и получить всё, ограничился всего лишь отставкой Валентина Альсины, взявшего курс на независимость Байреса, — и эта отставка открыла дорогу к власти Митре.

Однако и действия Митре тоже оказываются намного яснее. По всем азимутам. И странные действия под Сепедой, временами напоминавшие игру в свои ворота, и панический доклад губернатору Альсине о полной невозможности защищать город, который, как только дон Валентин подал в отставку, оказалось, более чем возможно защищать, и многое другое. То есть, такая себе политика во имя самых святых и чистых целей.

Однако вернемся к теме. Как бы то ни было, Конфедерация осталась без армии. Самые верные президенту части, кородовские, были перемолоты при Павоне, растерянные губернаторы отзывали конницу в свои провинции, а Уркиса, в ответ на третье письмо (два предыдущих он вовсе оставил без внимания), сообщил, что «Энтре-Риос выходит из состава Аргентинской Конфедерации», после чего Митре, наконец, решился наступать, и посыпалось уже решительно все.

Дерки еще пытался как-то договориться, но ответ дона Бартоломе был предельно краток: только отставка, роспуск «национального правительства» и перевыборы Конгресса. А также явка сеньора Дерки с повинной для дальнейшего суда над ним по обвинению в «убийстве, клятвопреступлении  и государственной измене». Но если сеньор Дерки исчезнет в течение 72 часов, до объявления его в розыск, его счастье.

Выбирать не приходилось. Тем паче, что и 24 часов не прошло, а войска Санта-Фе, которые удалось собрать и послать против наступающих портеньос, были разбиты. И не просто разбиты: впервые в истории гражданских войн на бывшей Ла-Плате, почти всех, сдавшихся в плен, победители убили. Мало кого почтив расстрелом, — в основном, перерезав глотки, чем занимались специальные люди под руководством уругвайского эмигранта Амброзио Сандеса, вояки легендарной храбрости, всего изрезанного, исколотого, но к тому времени сидевшего в психбольнице, где его, поставив диагноз «патологическая страсть к истязаниям и самоистязаниям», держали в цепях и лечили льдом. Из армии, естественно, отчислили, но теперь восстановили в чине полковника и послали на зачистки с письменным приказом «поступать с пленными федералистами в соответствии с собственным пониманием обстановки».

Естественно, в такой ситуации д-ру Дерки хватило на сборы пары часов, но акт о передаче власти вице-президенту, старенькому генералу Хосе Антонио Педернере он все же подписал чин-чином, и вскоре объявился в Монтевидео. Сеньор же Митре, поменяв губернатора в перепуганном Санта-Фе (в его обозе ехал некий либерал), начал рассылать войска по провинциям. Местные власти почти не сопротивлялись, чтобы выкинуть их из кабинетов иногда хватало и пары десятков ранее глубоко подпольных либералов, — и все новые руководители немедленно заявляли, что Паране не подчиняются, а подчиняются только «временному национальному правительству» во главе с сеньором Митре.

Уместно напомнить, кстати, что первым заявил о «возвращении суверенитета», то есть, о выходе из Конфедерации, губернатор Энтре-Риос, — единственной провинции, куда войска портеньос не пошли, судя по поведению, ничего не боящийся. И как ни бесился Доминго Сармьенто, под шумок ставший губернатором Сан-Хуана, как ни долбил шефа , — «Уркиса должен исчезнуть со сцены во что бы то ли стало, его надо повесить или выслать туда же, куда бежал Росас» (от 20 сентября 1861), — шеф мудро молчал, не отвечая на письма,   а 12 декабря генерал Педернера, осознав, что происходит, распустил «национальное правительство».

Скромное обаяние либерализма

Впрочем, осознать, что происходит, в те дни, наверное, мало кто был в в состоянии. Если уж даже сейчас историки, более чем симпатизирующие Митре и Уркисе, описывая события, выдают рулады типа «Оккупация провинций ни в коей степени не была насильственной, хотя демократически избранные правительства были избраны на штыках porteñas», то несложно понять, какой хаос творился в головах тогдашних людей.

Они, за полвека научившиеся воспринимать войну, как рутину, и не видевшие в смерти, как таковой, что чужой, что своей, чего-то очень уж фатального, ничего подобного не видели и не ждали. В сравнении с творящимся вошедшая в поговорки Mazorca эпохи Росаса казалась доброй феей. Но если в городах воины торжествующего либерализма еще как-то держали себя в рамках, то в пампе церемоний не было вообще и пощады никому.

«Много страданий и злодеяний перенесли гаучо, хотя бы когда-нибудь служившие в войсках “федералистов”. Множество montoneros были арестованы, а некоторые казнены», — пишет Хосе Диас, и это сказано о событиях сразу после Павона, когда многие еще стеснялись. Хотя уже был подписан и зачитан приказ «военного инспектора» Сармьенто: «Пленных убивать!», и уже передавался из уст в уста его же публичный ответ на возмущенный вопрос одного из генералов: «Да, Сандес убивает, а ты закрой рот. Эти двуногие животные настолько ошибка природы, что их вылечит только нож», — все равно стеснялись. Чтобы по-настоящему проникнуться либеральными ценностями, даже всякое видавшим аргентинским военным нужно было какое-то время.

Короче говоря, шок и трепет. И это действовало. Но только до момента, пока ошеломленные гаучо не поняли, что их, неведомо зачем и почему, убивают именно для того, чтобы убивать. А когда поняли, коса нашла на камень: в крохотной, тесно прижавшейся к Андам провинции Ла-Риоха паровой каток победоносной цивилизации, наконец, столкнулся с проблемой, и звали эту проблему Анхель Висенте Пеньялоса, которого, впрочем, вся Аргентина несколько десятилетий называла просто «Чачо».

В скобках. Чтобы понять, представьте себе Нестора Махно, на середине седьмого десятка, но не утратившего задора, добавьте Сидора Ковпака и хорошенько размешайте. Получите то самое. Гаучо до мозга костей, конечно, caudillo, но особенный: все остальные опирались на свои поместья, свои стада, своих клиентов, — а это был пастух. Просто пастух, которого с молодых лет все слушались, потому что он всегда был справедлив, и даже к старости, имея маленькое ранчо, так пастухом и остался.

Еще когда он был совсем мальчишкой, к нему ехали и бедняки, и богачи, чтобы «Чачо» рассудил, помог, — и «Чачо» не отказывал. Естественно, воевал за Независимость, и потом тоже воевал, вписываясь во все склоки, потому что любил повоевать, но не любил лишней крови. Побеждая, проявлял великодушие, проигрывая (редко, но бывало) не таил обид, уважал Уркису, недолюбливал «проныр-портеньос», твердо верил в то, что провинции должны жить сами по себе, в статусе «военного инспектора» четырех маленьких западных провинций успешно подавлял мятежи «унитариев», а затем и либералов.

Вот на него и наткнулись. Для начала предложив сдаваться, потому что и людей у него немного, и помощи ждать неоткуда, и с оружием не слава Богу, — а он не сдался. Наоборот, проиграв пару небольших полевых сражений, начал «степную войну», справиться с которой победители не могли, потому что «Чачо» поддерживали все, от мала до велика, — а дон Бартоломео из Байреса требовал тишины. Партизанщина ему очень мешала, и не сама по себе даже, но во важнейшим политическим соображениям: он готовил новый Конгресс, чтобы принять новую конституцию, и на этом Конгрессе обязательно должны были присутствовать делегаты всех 14 «сестренок», — а генерал Пеньялоса взял да и выпустил манифест: дескать, кто из подведомственных ему четырех провинций поедет в Байрес, тот или не доедет до места, или может назад не возвращаться.

Естественно, охотников не нашлось, и в зале заседаний наметилась прореха, которой не должно было быть.  А дату начала заседаний уже  назначили, — 25 мая, — и Митре был в таком бешенстве, что даже Сармьенто, когда речь шла о гаучо, вечно требовавший больше крови, приказал военным сделать все, чтобы хоть как-то утихомирить «батьку», и если не получается уничтожить, идти на компромисс.

К «Чачо» послали уважаемых людей: сперва священника, с которым он дружил, потом ректора университета Кордовы, имевшего репутацию человека честного, и в конце концов, в начале мая 1862 года, пришли к соглашению: согласно Договору Бендерита, Viejo Lobo Andino («Старый Андский Волк») распускал свои отряды и принимал новые реалии в обмен на амнистию, гарантии прекращения террора в четырех провинциях и, в первую очередь, размена военнопленными, всех на всех, назначенного (пока-то соберут) на 30 мая. А далее – слово Хосе Эрнандесу.

«Условлено было, что принимать пленных будут падре Эйсебио и д-р Рамирес с небольшой охраной. Обмана не предполагалось, ведь все знали, что у старика везде глаза и уши, и о всякой засаде он узнает сразу. Итак, падре с доктором прибыли накануне, а рано утром появились всадники “Чачо” с дюжиной фургонов, из которых выпрыгнули 59 солдат, безоружных, но в мундирах, выглядевших сытыми и довольными. “Ну что, ребята, нам меня не в обиде?”, — спросил старик “Viva el General Peñaloza! ”, — был единодушный ответ. “Вот и славно, – отвечал “Чачо”, — если захотите наведаться в гости, приезжайте, дорогу знаете, но оружия с собой не берите”, и все рассмеялись.

“Ну что же, — сказал он затем, глядя на вереницу фургонов, — почему же мои парни не выходят?”. Доктор молчал, опустив голову, а падре Эйсебио со слезами на глазах ответил: “Генерал, мне тяжело сообщить вам это, но фургоны пусты. Полковник Сандес казнил ваших людей. Они обезглавлены ранее, чем полковник получил указания от сеньора Митре”. “Как, — спросил “Чачо”, — все? Все 133 моих парня обезглавлены?”. “Увы, так и есть”, — подтвердил доктор. Какое-то время старик думал, хмуря брови и что-то шепча себе под нос, а затем обратился к солдатам, тревожно на него смотревшим.

“Вот, ребята, — сказал он. – Сами видите, теперь я могу вас расстрелять. Я должен вас расстрелять. Но я не хочу этого делать. Уезжайте по домам ”. Затем, повернувшись к доктору, он спросил: “Значит ли все это, что наш договор разорван?”, на что доктор, восхищенный благородством старика, быстро отвечал: “О нет, генерал, все прочее остается в силе. Наказания прекратятся, ваши люди могут жить спокойно, никто старого им не помянет. Но вам, дон Анхель, я советую хотя бы на время покинуть родные места. Сеньор Митре благородный человек, но душа моя подсказывает, что так будет лучше…”».

Так рассказывает Хосе Эрнандес, воин, журналист и будущий классик аргентинской литературы, писатель, опросивший всех, кого смог, включая падре Эйсебио и д-ра Рамиреса, и ему можно верить. А «Чачо» поверил доктору, и очень скоро ушел за Анды. Очень вовремя ушел, всего на два-три дня разминувшись с приказом сеньора Сармьенто об аресте «государственного преступника, бандита Пеньялосы». Происходи все это ближе к Байресу, мог бы и не разминуться, но в такой глуши, как Сан-Хуан и Ла-Риоха, на его счастье, телеграфа еще не было.

Чуть позже, уже из Чили, дон Анхель разослал по редакциям открытое письмо сеньору Митре, сеньору Сармьенто и военным, которых знал лично. «Вы называете убийцей и вором меня, никогда в жизни не поднявшего руку на просящего милости, а последнюю корову укравшего сорок лет назад, — но при этом вы нарушаете все правила войны, нарушая слово и убивая пленных!», — писал «Чачо», и не знаю, как отреагировали генералы с полковниками, но Сармьенто, прочитав, «с улыбкой заметил: “Кажется, эта старая обезьяна возомнила себя романтиком”», а сеньор Митре не сказал ничего. Он был слишком занят: 25 мая, за неделю до событий, описанных Эрнандесом, в Буэнос-Айресе собрался новый Национальный конгресс представителей всех 14 провинций.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме