18112017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (30)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Время на размышление

Договор 8 января 1855 года был очень дружелюбным. Не разошлись, побив горшки, а разъехались, чтобы, пожив врозь, собраться с мыслями, — и Буэнос-Айрес такое положение более чем устраивало. Новый губернатор, «росист» Пастор Облигадо, сменивший умершего генерала Пинто, всячески подчеркивал, что только долгий мир поможет решить все проблемы, и Уркиса эту линию тоже всемерно поддерживал. В итоге, «федералистов» старого типа в городе почти не осталось, все убежали, надеясь вернуться, и даже пытались, но после серии неудач и расстрелов побежденных, за которые Конфедерация мстить не стала, сделав вид, что не в курсе, мир сделался прочен. И жили сами по себе, включая связи с внешним миром.

Байрес бойко торговал с Европой, вмешивался в дела Уругвая, всячески поддерживая тамошние склоки, принимал эмигрантов-colorados оттуда, — и купаясь в доходах, процветал. Даже ярче, чем во времена Росаса. Во всех смыслах. Разительная разница, как и во времена Росаса. Газовое освещение, асфальт, театр, университет, СМИ, железная дорога, школы, больницы etc, — и если сравнивать, то итог получится очень не в пользу Конфедерации.

То есть, Конфедерация тоже «выходила в люди», наладила отношения с Парагваем, добилась, наконец, официального признания Испанией, а затем Сарднией и Папской областью, но денег хронически не хватало, а когда бюджет в постоянном дефиците, развиваться сложно. Даже Энтре-Риос, самая богатая провинция, отставала от Байреса на порядок, а северных и западных «сестренках», живших по старинке, под контролем лихих caudillos, по привычке повоёвывавших на меже, и говорить не приходится.

Поскольку в Паране, столице Конфедерации, да и в провинциях, такое положение вещей многих злило и обижало, рано или поздно трения были неизбежны, однако первые пару лет сосуществовали вполне корректно, без конфликтов, и если главной головной болью Конфедерации было хроническое безденежье, то основной проблемой Байреса стали индейцы.

Тихие и смирные при Росасе, «хозяева юга» теперь, когда «Тигра» не было, осмелели. К тому же, самый авторитетный из вождей, токи Кальфукура, некогда приглашенный лично Росасом и верный ему даже теперь, железом и кровью собрав племена в «Конфедерацию Пампы», поклялся отомстить за изгнание человека, который называл его другом. И почти забытые malones возобновились с такой силой, что старики, помнившие времена до «похода в пустыню», сравнивая, говорили, что давние набеги в сравнении с нынешними были даже не цветочками.

Индейцы захватывали уже не фермы, а города, грабили их, уводили скот и пленных, брали и сжигали форты, и хотя на сам Байрес, конечно, не покушались, жизнь провинции «Наполеон пустыни» портил изрядно, и экспедиции раз за разом терпели неудачи, а 31 мая 1855 года в сражении при Сиерра-Чика потерпел поражение, с трудом сумев спасти войска от гибели, сам Бартоломе Митре, считавшийся лучшим полководцем провинции, после чего, власти, решив создать «новую пехоту», выписали из Англии квалифицированных инструкторов.

Неудача эта, неожиданная и, в общем, позорная, поскольку поход был очень хорошо подготовлен, имела побочные последствия. К этому времени уже стало ясно, что бедствующая Конфедерация, как бы ни хотел Уркиса мира, будет требовать от Байреса денег, а если Байрес не даст, придумает что-нибудь, чтобы деньги изъять. Что и произошло. Договор 1855 года сразу после поражения Митре пополз по швам. Вернее, по шву.

Если против «единства в случае внешней агрессии» и «свободы передвижения» в Паране никто ничего не имел, то «отмена повторных пошлин на импортные товары при перевозке этих товаров из Буэнос-Айреса в Конфедерацию» правительство Конфедерации отягощала неимоверно. Для него было жизненно необходимо принимать иностранные суда в Росарио, главном своем порте на Паране, без посредников-портеньос, — а поскольку мало кто из негоциантов горел желанием туда добираться, в июне 1856 года, вопреки договору, Ассамблея конфедератов приняла закон о повторном обложении таможенными сборами иностранных товаров, поступающих из Байреса.

Естественно, в Байресе этот шаг оценили, как таможенную войну, и нарушение мирного договора, в связи с чем, Либеральная партия, и без того изрядно рыхлая, начала распадаться. Ранее крепко державшие руль «националисты» Митре, видевшие будущее Аргентины в «национальной организации» под эгидой Буэнос-Айреса, после фиаско лидера, сдали позиции, зато набрали очки «автономисты» Валентина Альсины, выступавшие за максимальное размежевание с «нищебродами», а еще лучше – за объявление полной независимости.

В конечном итоге, и на выборах 1857 года, прошедших с драками, поножовщиной и даже стрельбой, губернатором был избран дон Валентин, и хотя кандидат от «националистов», Доминго Сармьенто, «тень Митре», кричал о «мошенничестве», но это вряд ли (обиженные всегда так пишут). И когда сеньор Альсина принял полномочия, отношения с Конфедерацией начали обостряться с каждым днем. Правда, до такого накала, как при раннем Росасе, все же не дошло, и тем не менее. Обстановка в городе накалилась настолько, что даже самые лояльные «федералисты», вполне законно требовавшие скорейшего слияния с Конфедерацией, бежали из города, опасаясь за свою жизнь.

Короче говоря, все шло к тому, что холодная «таможенная война» вот-вот зайдет за грань, где начинается война горячая, причем, в Паране против такого варианта не возражали из чисто практических соображений, прикидывая, что при поражении сохранится status quo, а победа, наконец, наполнит бюджет, а вот в Буэнос-Айресе под войну подводили теорию.

Миф XIX века

Следует понимать вот что. Основной принцип, — «nación pre-existente» («изначальной нации»), то есть, необходимости быть вместе, — не оспаривал никто. Ибо слишком многое связывало. Как на субъективном уровне (общее прошлое, общие герои etc), так и на объективном (сознание того факта, что Байрес сам по себе никогда не сможет стать полноценной страной, другие провинции без Байреса не выживут). И следовательно, коль скоро все (Валентин Альсина в этом смысл был исключением, и эволюция его взглядов случилась, скорее, от полного отчаяния) соглашались, что по отдельности существовать вряд ли получится, а уж развиваться не получится точно, приходилось искать формулу компромисса.

А тут начинались варианты. Если элитарный портеньо и убежденный «федералист» Росас старался строить Аргентину по схеме «все равны, но Байрес равнее», а Уркиса, по сути тот же Росас, но из провинции, отстаивал версию «все равны, но Байрес должен делиться с провинциями», то «новый унитарий» Митре выдвинул идею «не Аргентина для Байреса, Байрес для Аргентины». То есть, практически дословно повторил лозунг первого президента, Бернардино Ривадавия, но уже не в романтично-мечтательном ключе, а в ситуации, когда для этого уже созрели условия.

Иными словами, речь шла о том, что все старые уютные традиции, все и всяческие «права провинций»,  «патронажи» и прочие милые пережитки пора выбрасывать на свалку и создавать единую страну, ради которой портеньос пожертвуют своими привилегиями. Судя по его переписке с Уркисой (достаточно теплой), они понимали друг друга, и соглашались с тем, что компромиссы будут очень болезненными, но без этого никак.

И тем не менее, даже Митре, коренной портеньо из пусть мелкой, небогатой, но «аристократии», — как-никак, потомок конкистадоров, хотя и обедневший, — соглашаясь с понижением роли и снижением доходов Байреса «во имя Аргентины» не мог до конца уйти от доктрины «приоритета». Просто потому, что не представлял себя Байрес совсем без привилегий. В его понимании, Город, поступаясь многим, определенные особые права все же сохранял, потому что иначе просто быть не могло.

Это, естественно, порождало сомнения, тормозило, — и в затылок дону Бартоломе уже вовсю дышали новые люди, готовые идти куда дальше чем он: бойкие и агрессивные провинциалы, в отношении Байреса никаких сантиментов не питающие, напротив, подсознательно его недолюбливающие. Ни с какой стороны не «аристократы», а разночинцы из «верхушки низов», начитанные, отрицающие все «нерациональное», считавшие себя «истинными европейцами» и строившие жизнь по модным европейским теориями.

Не спорю, такой подход, в общем, можно рассматривать и как прогрессивную тенденцию, но морали там не было никакой. Вернее, была, но для Аргентины с ее патриархальными нравами — принципиально новая, отрицающая старые ценности, — и чтобы понять правильно, следует, наконец, подробнее рассказать о человеке, на тот момент уже известном, и в нашем повестновании мельком не раз помянутом, но теперь понемногу выходившем из тени Митре.

Итак, Доминго Сармьенто. По европейским меркам — классический «человек 48 года». Модернист, враг клерикалов, либеральный демократ, знакомый с трудами Джона Стюарта Милля и Карла Маркса, о которых в Буэнос-Айресе еще мало кто знал. Как и дон Бартоломе, убежденный унитарий, но, в отличие от полковника, портеньо в шестом поколении, выходца из мелкой элиты со всеми ее плюсами и минусами, — провинциал. Уроженец крохотного Сан-Хуана, плебей и разночинец. Бредя единой Аргентиной, к Байресу, как таковому, ни малейших сантиментов не испытывал, и даже не старался показать, что испытывает.

И при этом – теоретик. Автор оригинальной теории «цивилизации и варварства», которую еще в 1845-м изложил в монографии «Жизнеописание Хуана Факундо Кироги», а потом много лет шлифовал и дорабатывал. Тема: феномен «каудильизма». Основная идея: «непримиримый антагонизм двух культур» (по-нынешнему, «социокультур»), основанный на противостоянии рас «чистых», способных порождать «цивилизацию», и рас «варварских», порождающих только хаос.

В частности, «латиноамериканская» цивилизация, писал он, абсолютно несостоятельна и бесперспективна из-за своего «метисного», — европейско-индейско-гаучского, — происхождения. Ибо с гаучо толку не будет. А следовательно, подлежит «замещению путем массовой иммиграции» во имя «исправления расы» (желательно, англичан и немцев) и утверждения «европейских ценностей». Местные же caudillos, как опора «метисного устройства» должны быть уничтожены. Это, — спокойно и без сомнений, — необходимо. Дальше, правда, шли уточнения  (как организовать «правильную метисацию» и прочее), но это уже как рекомендации на будущее.

Вот такой человек был сеньор Сармьенто, кабинетный ученый, но если нужно, и оратор, и офицер, и он, в отличие от сдержанного Митре, как и Уркиса, предпочитавшего ждать, призывал к войне на уничтожение, в этом сходясь с сеньором Альсиной, которого вообще-то не любил. Сам же сеньор Альсина ужесточал свою позицию, фактически отказавшись от каких угодно переговоров с Конфедерацией. Более того, начал организовывать в провинциях перевороты, ориентируя «либералов» из глубинки уходить под «крышу» Буэнос-Айреса.

Пресса, за исключением популярнейшей El Nacion, принадлежавшей Митре (его потомки, кстати, владеют ею по сей день), такие настроения раскручивала, призывая правительство начать, наконец, войну с «варварами» ради их покорения или окончательного разрыва, — и в конце концов, в апреле 1859 года количество перешло в качество: в Сан-Хуане, «малой родине» Сармьенто по ходу очередного либерального мятежа погиб видный «росист» и личный друг Уркисы, пожилой caudillo Назарио Бенавидес.

В общем, тогда не теперь. Сам факт убийства был бы рутиной, но детали выходили за рамки всяких правил. Будь бедолага хотя бы чин-чином расстрелян с объяснением, за что, случившееся еще можно было бы понять, но хладнокровная, без необходимости расправа со всеми уважаемым человеком, имевшим заслуги и не имевшим врагов, шокировала всю Конфедерацию, — зато в Байресе царило попросту неприличное ликование.

Карикатуры в газетах, глумливые песенки (притом, что лично дон Назарио не делал портеньос ничего плохого), мюзикл в игривом стиле «Песец котенку», — ну и, конечно, «аналитика». В частности, Сармьенто на страницах своей газеты La Tribuna оценил смерть Бенавидеса, как «благородное торжество цивилизации», предсказав ту же участь и «злобному дикарю Уркисе».

В Паране же, естественно, негодовали, требуя мести, — и в конце концов, президент Конфедерации, с 1852 года старавшийся сосуществовать мирно, решил, что хватит. Ладно еще пасквили Сармьенто, — хотя дон Хусто обежаться умел, — но погибший Бенавидес был его другом, а в пампе это значило немало. Так что, в мае 1859 года он затребовал у Конгресса разрешения действовать по собственному усмотрению, которое немедленно получил с формулировкой «решить проблему путем мирных переговоров или войны, как подскажут обстоятельства».

Война за мир

Далее ситуация покатилась, как сказал бы Александр Сергеевич, «силою вещей». Конница конфедератов легко, почти не встретив сопротивления заняла Сан-Хуан, кого-то из соучастников убийства поймали, допросили, обнаружили какие-то письма из Байреса, расписки в получении денег, — и вопрос, что делать дальше, уже не стоял. Уркиса был настроен крайне серьезно, и в Буэнос-Айресе, сообразив, что обратной дороге нет, забеспокоились.

Губернатор Альсина запросил у Ассамблеи дополнительные средства ввиду неизбежной «агрессии вероломного соседа», деньги вотировали мгновенно, и военный министр, полковник Бартоломе Митре, получил приказ, действуя на упреждение, ввести эскадру в Санта-Фе и заблокировать, а еще лучше, взять Парану. Однако не получилось: команды нескольких судов, взбунтовавшись, ушли к противнику, и остаткам эскадры пришлось уйти.

В середине лета, когда мелкие стычки шли уже по всей границе, США, Великобритания, Бразилия и Парагвай попытались примирить стороны, и дона Хусто вроде даже удалось уговорить. Однако и Альсина, и Митре поставили вопрос очень жестко, заявив, что согласны говорить о мире только после отставки «злодея Уркисы». Bien, — ответил Уркиса, и стычки участились; в середине октября отряд конфедератов занял остров Мартин Гарсия, а основная армия, — 10000 всадников, 3 тысячи скверной пехоты при 35 орудиях и примерно тысяча индейцев Кальфукуры двинулась на Байрес, к позициям Митре.

Армия портеньос была поменьше: 4000 конницы (не лучше и не хуже, чем у противника), 4700 пехоты (гораздо лучшего качества – британские инструкторы постарались) и 24 «больших ствола». В целом, примерно две трети того, что имели, — но остальное пришлось оставить на юге, где ранкелче и мапуче во главе с самим Кальфукурой по согласованию с Уркисой открыли второй фронт, и 23 октября, около четырех пополудни, встретились при Сепеде.

Соотношение сил было, конечно, не в пользу портеньос, однако позиции их были гораздо лучше, и главный козырь, — пехота, — по всем воспоминаниям, действовала отменно, и дон Бартоломе по праву слыл вполне достойным военачальником, — однако дон Хусто, лучший полководец Аргентины, искусно маневрируя кавалерией, перешел в наступление, рассеяв три батальона. Потери сторон были невелики, — 100 убитых байресцев, примерно 300 конфедератов, — однако боевой дух портеньос упал. Так что, Митре, с трудом восстановив порядок, около полуночи приказал отступать и к утру вывел к порту Николас 2000 человек (остальные попали в плен, где им не причинили ни малейшего вреда), а там, отбиваясь от всадников Уркисы, погрузился на суда и отбыл в Байрес.

После победы Уркиса подошел к городу, но в очередной раз повел себя очень сдержанно. По словам Рикардо Лопеса Хордана, активного участника событий, позже сыгравшего огромную роль, «он пришел, как победитель, а торговался, как побежденный». Взять Буэнос-Айрес в этот момент ничего не стоило, и тем не менее, как ни убеждали, как ни просили эмигранты-«федералисты» и военные из провинций, президент встал лагерем в Сан-Хосе-де-Флорес, потребовав всего лишь отставки Валентина Альсины, говорить с которым было невозможно.

Загадка? На первый взгляд, да. Однако изученная в десятках томов и давно разгаданная, однако сейчас от ответа воздержусь, — он ляжет в строку позже, — а пока что констатирую факт: 8 ноября Альсина, выслушав доклад Митре, сообщившего, что к осаде город не готов (что, кстати, не соответствовало действительности – ресурсы имелись) подал в отставку, после чего, при активном и очень конструктивном участии посредника, парагвайского «принца» Франсиско Солано Лопеса, срочно присланного папой Карлосом, 11 ноября договорились, и состоялось подписание «Союзного пакта».

Отныне Буэнос-Айрес официально признавал себя неотъемлемой частью Конфедерации, отказался от права самостоятельных внешних сношений, передав их Паране, и признал, в принципе, возможность «национализации» своей таможни, но «не ранее, чем через пять лет и с соблюдением интересов провинции». Конфедерация, со своей стороны, согласилась с «повышенной квотой» делегатов от Байреса в Конгрессе и гарантировала право Байреса внести поправки в конституцию, — в первую очередь, по старому и очень болезненному вопросу о столице.

Поскольку об этом говорилось уже не раз, повторю коротко. «Федерализация» Байреса, которой десятки лет грезили провинциалы, была для портеньос неприемлема, новое, временное руководство четко заявило, что если вопрос не снимут с повестки дня, лучше осада, — теперь, когда Альсина ушел, оказалось, что город вполне готов, — и право определить столицу «Аргентинской Нации» (так отныне называлось государство) доверили Конгресс. Но при этом, с оговоркой: провинция, которая должна будет уступить правление будущей столицей Центру, получит право принять или отвергнуть его выбор.

Таким образом, Байрес получил право «вето», и это многое меняло, а всем остальным, включая нбансы с таможней, поступаться давно настроились, — но человек предполагает, а Бог располагает. К моменту, когда Ассамблея провинции, изучив Конституцию, подготовила поправки и послала делегатов в Парану, произошли события, полностью изменившие политический ландшафт.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме