26072017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (3)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.

Кто вы такие? Вас здесь не ждут!

Тем временем, XVIII век уступил место новому столетию, начавшемуся под грохот пушек Бонапарта, и после 12 декабря 1804 года, когда Испания объявила войну Франции, в Лондоне оживился эмигрант Франсиско де Миранда, бывший испанский офицер, конспиратор и фанатик освобождения Америки от Бурбонов. Чудом уйдя от ареста, он долго отсиживался на Острове, где его, особо не балуя, на всякий случай, кормили, — а теперь некоторым показалось, что есть смысл прислушаться.

Правительство, правда, было занято совсем другими делами, но нашелся влиятельный в Адмиралтействе моряк, капитан Хоум Пофан, представивший м-ру Питту меморандум. Дескать, самое время, — на Ла Плате, которая Лондону совсем не помешает, англичан готовы встретить цветами, а новое государство будет нам по гроб жизни обязано. Премьер, не возражая, тонко улыбнулся, и м-р Пофан понес идею в массы, а после Трафальгара появились и новые заинтересованные лица, благо, в те дни служащим британской армии и Royal Navy не возбранялось немножко своевольничать, при условии, что своевольство приносит прибыль.

Так что, командование Капской эскадры, аккурат в этом время доделавшей дела на юге Африки, выделило суда, генерал Берефорд согласился съездить с мальчиками в Америку, и планы обросли плотью. Правда, бравый генерал заявил, что намерен не освобождать кого-то, а сделать Англии подарок и сам стать губернатором, — а это исключало и независимость будущих освобожденных от испанского ига, и поддержку местного населения, — но такие мелочи во все времена мало кого волнуют.

24 июня 1806 года британская эскадра, войдя в устье Ла Платы, открыли огонь по береговым батареям, быстро подавив попытку огрызаться. Явно готовился десант. Артиллерийский офицер Сантьяго де Линье, француз на испанской службе, немедля известил вице-короля, маркиза Рафаэля де Собремонте, тот приказал собирать ополчение и бросил на перехват десанту гарнизон, однако 27 июня стало ясно, что рассчитывать не на что: испанские войска к войне готовы не были. И маркиз, приказав подчиненным сдавать город, уехал в Кордову.

Не струсил, нет, — просто скрупулезно исполнил инструкцию, предписывавшую вице-королю в случае внешнего нападения обеспечить сохранность коронной казны, лично доставив деньги в надежное место, — но исчезновение командующего окончательно подорвало волю к сопротивлению. Красные мундиры вошли в Байрес. Испанская элита без всякой радости, но присягнула на верность королю Георгу, церковь, получив гарантии уважения ее прав, тоже, — а вот креольская улица, от мала до велика, злилась.

Продолжать войну хотели даже крупные оптовики-монополисты, возмущенные введением свободной торговли, и их лидер, глава кабильдо (мэр) Мартин де Альсага начал очень спокойно организовывать Резистанс. Первый блин, правда, вышел комом: попытка восстания провалилась, ее лидер, молодой купец Хуан Мартин де Пуэйрредон, бежал в Монтевидео, но в спустя несколько дней тот самый Сантьяго де Линье, пробравшись в город, убедил Альсагу не спешить, отправился опять же в Монтевидео, где получил 1000 солдат, чтобы отбить Байрес.

Примерно тем же занимался и маркиз де Собремонте в Кордове, и успей он раньше француза, его авторитет, безусловно, вырос бы и многое, возможно, случилось бы иначе. Однако Кордова была далеко, а Монтевидео рукой подать, и раньше успел Линье. 4 августа он появился под Байресом с отрядом в 2000 штыков («монтесы» плюс партизаны), и спустя десять дней неудачливый губернатор по версии Лондона сдался.

Вслед за чем, в ответ на письмо маркиза (дескать, ждите, скоро буду!) кабильдо ответил, что трусу лучше не приезжать, а полномочия вице-короля временно переданы храброму Линье. Бедняге осталось лишь отправиться в Монтевидео, где его полномочия признавали, а кабильдо под аплодисменты общественности постановил готовиться к возможному возвращению красных мундиров.

И готовились. Объявили набор добровольцев, по старым испанским законам формируя отряды по принципу землячества: испанцы с испанцами, patricii (местные) – с местными, arribenos (уроженцы внутренних провинций) – со своими, мулаты и негры – тоже, и так далее. Раздали форму, оружие, назначили жалованье, — вскладчину, казна и пожертвования, — а командиров, как велел тот же закон при формировании новых частей, выбрал личный состав. И не только из военных, были и вполне штатские типа адвоката Мануэля Бельграно, позже, уже имея грудь в крестах, честно признавшегося, что о военной карьере не мечтал, а просто в тот момент «поддался минутному капризу».

Начали обучаться военному делу, по ускоренной программе, причем, испанцы, в основном, обеспеченные люди, с положением, при должностях, вскоре энтузиазм утратили и начали увиливать, зато креолы, по преимуществу бедные люди, напротив, с большим воодушевлением восприняли службу и были рады заработку. Эти креольские отряды постепенно шлифовали мастерство, обретали чувство плеча и привыкали подчиняться командирам, своим, родимым, а не каким-то там испанцам. А потом, еле-еле успели постичь и закрепить азы, англичане явились снова.

Детали военных действий принципиального значения не имеют, а если вкратце, то эскадра, прибыв к устью Ла-Платы 3 февраля 1807 года, с ходу атаковала Монтевидео, и после тяжелых боев город пал, а 27 июня сэры начали второе наступление на Буэнос-Айрес, вынудив храбро бившуюся армию Линье отойти. В этот момент для взятия Байреса были все условия, однако генерал Джон Уайтлок, полагая дело сделанным, решил ждать формальной капитуляции, — и это стало роковой ошибкой.

Сеньор де Альсага, проявив чудеса энергии, организовал оборону, превратив город в сеть окопов и баррикад, так что, когда английский командующий, устав ждать бояр с ключами, пошел на штурм, его войска, так и не дойдя до центра, понесли такие потери, что м-р Уайтлок вынужден был просить перемирия. Но не получил его, и в конце концов, потеряв 311 человек убитыми, 679 ранеными и 1808 взятыми в плен или пропавшими без вести, 12 августа подписал с Линье перемирие и отбыл восвояси, сдав даже вполне готовые сражаться Колонию и Монтевидео. За что, кстати, по прибытии домой был осужден военно-полевым судом и уволен со службы.

Пострадал и де Собремонте. «Лучшие люди» его объяснения насчет инструкций, против которых не попрешь, поняли и приняли, но улица требовала «гнать труса» прочь, поэтому плевать против ветра кабильдо не стал, подтвердив решение о временной передаче власти Сантьяго де Линье, — и это стало уникальным прецедентом. Впервые в истории испанских колоний кандидатуру вице-короля назвала и заставила утвердить улица.

Если друг оказался вдруг

И вот теперь, слегка охолонув, портеньос осознали, что совершили чудо. Британские солдаты славились во всем мире, как наилучшие, и победить их, да еще и прикрытых калбирами эскадры, да еще и силами вчерашних лавочников, извозчиков и прочего плебса, — нет, такое не укладывалось в головах. И пусть сэры наделали куче ошибок, но ведь королевские солдаты, при все ошибках, разбежались, а городское ополчение и офицеры с месячным стажем сломали («томми» тогда еще не говорили), — этого отрицать не мог никто.

Легкое ошеломление и восторг, — тоже ж можем! – охватило всю Латинскую Америку, откликнулось овациями в США, а уж про «внутренние» провинции и говорить излишне. Впервые за двести лет в нелюбимом, заносчивом и жадном Байресе они увидели «старшего брата», который, конечно, очень не подарок, но ежели что, в обиду не даст. А это само по себе дорогого стоило, потому что старший брат имеет право не просить, но давать указания.

И кроме того, впервые в истории колоний в руках у креолов (сами они себя именовали «патриотами») оказался контроль над регулярной армией, и распускать свои части, кто бы ни требовал, — хоть мэр де Альсага, которого уважали, хоть временный вице-король Линье, которого обожали, — креольские офицеры не собирались, понимая, что    армия в сложившихся условиях – инструмент политики, от которой уже не уйдешь. Ибо, как писал умный британский генерал Деннис Окмати,

«Там имеются, по-видимому, две партии. Партия власти остоит из европейских испанцев, занимающих главные посты в церкви и государстве и являющихся преданными сторонникам испанского правительства… Другая партия — уроженцы страны и некоторые испанцы, давно обосновавшиеся там… и стремящиеся следовать путями американцев Севера, к независимости».

М-р Окмати смотрел в корень. Безусловно, «партии» — слишком громко сказано, да и раздроблены они были. Скажем, Сантьяго де Вилье, кумир улицы и армии, был, в отличие от них, верным роялистом. А Мартин де Альсага, еще один герой Сопротивления, тоже ярый роялист, его все равно ненавидел, потому что де Вилье происходил из французов, а главное, стал вице-королем, тогда как всем ясно, что этого поста заслуживает только он, глава кабильдо.

Короче говоря, все было предельно сложно, не как на баррикадах. А тут еще и Бонапарт преподнес сюрприз, арестовав в Байене обоих претендентов на испанский престол, — короля Карла и принца Фердинанда, — и все окончательно запуталось. Сразу же прилетело предложение из Рио-де-Жанейро, где обитала бежавшая из Португалии королева Шарлотта, родная дочь испанского короля: давайте, входите в состав, я законная.

Вице-король и сеньоры из кабильдо, естественно, отказались, пояснив, что присягали Бурбонам, а не Браганца, зато «патриоты» говорить не отказались, предложив обмен: мы вам – корону Байреса, но на основе унии, а вы нам – конституцию, и тут уже отказалась королева. Не сложилось и с эмиссаром Наполеона. Хотя тот сулил золотые горы, взывая к французским корням вице-короля, де Линье вежливо ответил, что корни корнями, но беседовать будет, когда все прояснится, а пока что верен Севильской Центральной хунте, выступающей от имени Фердинанда VII.

Казалось бы,  очень четко, — но «испанская партия» оживилась неимоверно: под влиянием сеньора де Альсага, кабильдо Монтевидео 21 сентября 1808 года объявил де Линье «врагом испанской нации» и создал Правительственную хунту во главе с генералом Франсиско Хавьером де Элио, крайним роялистом и, понятно,   героем борьбы с англичанами. А хунта, в свою очередь, провозгласила Восточную провинцию независимой от «ненадежного» Буэнос-Айреса, исходя из того, что ненадолго, ибо в Байресе вот-вот устранят де Линье.

Однако вышло иначе. 1 января 1809 года толпа испанцев и «испанские» батальоны, как планировалось, вышли на площадь, и сеньор де Альсага, как планировалось, предложил сеньору де Линье подать в отставку, что тот уже почти и сделал, но тут на площади, как совсем не планировалось, появились креольские батальоны, и мероприятие сорвалось. Лидеры путча, включая главу кабильдо, сели в тюрьму, а потом уехали в дальнюю ссылку, «испанские» батальоны сдали оружие и разошлись по домам, и теперь патриоты стали единственной властью в Буэнос-Айресе.

Правда, поскольку и патриоты монолитом не были, в крайности не кинулись, а 8 января, как и оппоненты в Монтевидео, подтвердили верность Севильской Центральной хунте. Так что, когда пару месяцев спустя из Испании прибыл новый, законный вице-король, генерал Бальтазар Идальго де Сиснероса, «временный» де Линье, сдав ему дела, уехал рулить престижной Кордовой.

А поскольку политика всего лишь отражение экономике, разбирались и с экономикой. Денег в бюджете не было вовсе. Оптовики-монополисты, все «испанцы», в займе отказали, дав понять, что сеньору де Альсаге дали бы, а креолам ни за что. И тут в порту появились английские суда с интересным предложением: дескать, готовы торговать, готовы платить, прямо сейчас и много, только разрешите.

Вопрос, между прочим, был совсем не прост: кабильдо Байреса просто не имело полномочий отменить королевские монополии, а что хунта в Севилье разрешения не даст, было очевидно. Однако и деньги были нужны. Поэтому, заинтересованные лица попросили молодого и очень радикального журналиста Мариано Морено написать речь, которая позволила бы убедить большинство кабильдо, даже тех, кто прыгал на ниточках у оптовиков.

И Морено постарался: его «Меморандум скотоводов» по сей день считается классикой. Четко, по пунктам, было доказано, что открытие порта для свободной торговли с иностранцами важно не только как временное финансовое мероприятие, без которого просто не обойтись, но и необходимо для общего экономического развития вице-королевства, если оно намерено выжить и процветать.

А поскольку это нынче, когда политики бубнят, их мало кто слушает, ибо все равно ведь не сами речи пишут, да и всё врут, тогда слово весило много и за слово отвечали многим, — и в итоге порт Буэнос-Айреса открыли. После чего, деньги появились тотчас, контрабанда умерла на корню, бюджет впервые в истории закрыли с профицитом, — но с точки зрения испанских законов голосовавшие, взяв на себя функции короны, совершили тяжкое преступление.

Но дело их не пропало даром

А пока в Байресе занимались всеми этими важными и нужными делами, в далеком Верхнем Перу, самой украине вице-королевства, всегда глядевшей на аристократическую Лиму, начались сложности. 25 мая восстала Чукисака, весьма вольнодумный университетский центр: профессора Хуан Антонио Ареналес и Бернардо Монтеагудо призвали всех патриотов гнать губернатора,

который, по слухам, готов был договориться с бразильцами. Соответствовали ли слухи истине, не знаю, но студенты любимых преподов поддержали, военные тоже, про городскую бедноту и речи нет, и Чукисака оказалась «народной», а лидеры народа позвали индейцев присоединяться. Те откликнулись, а 16 июля восстал и Ла-Пас.

Праздник, правда, длился недолго: 24 декабря войска с побережья, ведомые лично губернатором Монтевидео, маршалом Ньето, заняли город, но без особой крови. Даже лидеров восстания всего лишь выслали в Перу, где посадили в тюрьму, и они, видимо, были рады, ибо легко отделались: бунтарям из Ла Паса, взятого 1 октября карателями из Перу, пришлось куда хуже.

Те, правда, сами нарвались. Если герои Чукисаки, что бы ни делали, не забывали заявлять о верности Его Величеству Фердинанду VII, то в Ла Пасе, арестовав губернатора и епископа, активисты протеста создали Tuitiva (на языке аймара – «народный совет»), и его председатель, Педро Доминго Мурильо (метис из хорошей семьи, ненавидевший монархию, лишившую его диплома юриста на том смешном основании, что диплом фальшивый, а лицензии на добычу руды только за то, что ошибался при подаче отчетов) огласил документ, после зачтения которого, проиграв, шансов выжить, не имел.

«До настоящего времени мы терпеливо сносили, — гласил манифест, — своего рода изгнание в самом лоне нашего отечества. Теперь настало время сбросить иго, настолько пагубное для нашего счастья, насколько милое национальной гордости испанца. Настало время создать новую систему управления, основанную на интересах нашего отечества, в высшей степени униженного подлой политикой Мадрида. Настало, наконец, время поднять знамя свободы в этих несчастных колониях, приобретенных без малейшего права и удерживаемых посредством самой великой несправедливости и тирании».

Если учесть, что в придачу на главной площади Ла-Паса сожгли все документы королевского финансового ведомства, а чиновников не просто сместили, но и посадили за решетку, вдобавок введя некий «план управления», что-то типа конституции, не приходится удивляться тому, что обвинительное заключение кончалось словами «составили заговор с целью уничтожения законной власти». А также «подстрекали к независимости, распространяли воззвания и подрывные документы, призывавшие к бунту другие провинции». И вполне предсказуемый приговор – «к смертной казни через повешение».

Так что, 9 января 1810 года сеньор Мурильо с восемью камрадами расстался с жизнью, напоследок шикарно воскликнув «Я умираю, но факел, зажженный мною, никто не сможет погасить!», что дало основание офицеру, распоряжавшемуся экзекуцией,  отметить в рапорте: «Умер слишком благородно для мелкого афериста».

Впрочем, детали биографии казненного метиса мало кого интересовали, — неважно как жил, важно как умер,  а умер полезно, создав образ, — но вот фраза пошла в народ, и патриотические креолы рассердились везде, — и в Буэнос-Айресе тоже. Тем более, волнующие новости шли из Венесуэлы, Новой Гранады, Новой Испании, Кито, из северной пампы, где, как сообщали, взялся за оружие некий Гуэмес, авторитетный вожак гаучо, требовавших отменить подушную подать.

Короче говоря, время требовало действий, и тут, очень вовремя, прибыло сообщение из Испании: французы взяли Севилью, Центральная хунта, правившая от имени Фердинанда VII, пала, власти Бурбонов больше нет. О чем вице-король 18 мая 1810 года и сообщил манифестом, призвав подчиняться какому-то Регентскому совету в Кадисе и соблюдать «порядок и повиновение».

Однако его уже никто не слушал: коллективное подсознательное чувствовало, что сеньор Сиснерос, давший санкцию на подавление Чукисаки и не протестовавший против казней в Ла-Пасе, отныне представляет только самого себя, и никого больше, то есть, вообще никого. Ибо короля нет, а из этого следовало, что теперь все дозволено. Что до Бога, то на сей счет патриоты, все как один, дети Века Просвещения, не рефлексировали.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме