26072017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (24)

Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь, но особое внимание на тут и тут.

Дыхание Чейн-Стокса

Вот бывает: живешь, живешь, и вроде не тварь дрожащая, и право имешь на все, и нижестоящие в струнку, и рейтинг стабильно под 86%, и достиг многого, и «нет тебя, нет Парагвая», а потом вдруг: бумс, — и тебя нет, а Парагвай есть. Сам El Supremo, если верить ди Соузе, очень любил говорить на эту тему, упирая на то, что человек остается жить в своих делах, — а сделал он немало. Хотя за кордоном об этом почти ничего не знали, ибо к 1840 году страна  практически закуклилась. Вплоть до тюрьмы за переписку с родственниками за границей.

И не без причин: Верховный был уверен, что рано или поздно Бразилия или какая-то из граничащих с Парагваем провинций Аргентины обязательно сунутся. А потому готовилась армия, всеми путями закупалось оружие, тренировалось ополчение, реализовалась программа «Каждой парагвайской семье – по ружью», в джунглях рыли схроны, в пампе – траншеи, и когда из провинции Энтре-Риос наконец-то пришли враги, они получили по зубам так больно, что больше не совались, страна же закрылась окончательно.

И точно так же закрыто жил Karai Guazo, с годами отгораживаясь от мира все больше.  Его можно было увидеть на прогулке, — утром пешей, вечером верхом, — и никак иначе. В рабочее время посетителей все чаще принимал «человек-тень», личный секретарь Поликарпо Патиньо, передавая затем решения шефа, а дома входить без приглашения имели право только три человека, — слуга (строго по графику), тот же «Poli» (если повод был важен) и старенький врач Хосе Эстигаррибия, живший в смежной комнате.

Поэтому наверняка известно немного. Совершенно точно, в конце июля 1840 года Верховный, гуляя, попал под дождь, простыл и и сильно захворал. Врач, с поправкой на возраст пациента, — 74 все же не 47, — прописал лекарства, постельный режим и минимум месяц полного покоя. Однако при системе, когда все дела страны требовали визы высшего руководства, такое было невыполнимо: Франсиа, через неделю почувствовав себя лучше, приступил к работе в обычном режиме, и вскоре, в начале сентября, слег снова, запретив врачу и Поликарпо кому-либо сообщать о своем состоянии.

Текущими делами, согласно его указанию, как обычно, занимался Патиньо, получив разрешение решать «особые» вопросы, не советуясь с боссом, ибо сам знает, как босс решит. Бесспорно и то, что 18 сентября больному стало хуже, и он позвал Патиньо, но о чем шел разговор, никому не известно: «человек-тень» вслед за тем, приказал врачу и служанке здания не покидать и в спальню не входить,   потому что «Верховный решил выздороветь сам». А вечером 19 сентября Karai Guazo потерял сознание, и на рассвете скончался (видимо, от инсульта), не оставив никаких распоряжений.

Далее всё условно, всё под вопросом. Возможно, смерть наступила раньше, но именно 20 сентября, на рассвете, Поликарпо, срочно вызвав Мануэля Антонио Ортиса, мэра Асунсьона, двух его заместителей, по гражданским и военным делам, четырех «квартальных надзирателей» (военная полиция) и прокурора, сообщил им, что Верховному очень худо. В связи с чем, до его выздоровления, текущими делами придется заниматься коллегиально, а контролировать процесс доверено ему.

Никто из присутствующих, твердо знавших, что слово Патиньо – слово самого доктора, ни словом не возразил, не задал никаких вопросов, и жизнь пошла своим чередом, как обычно, и шла так еще три дня, до утра 25 сентября, когда, собрав руководство в полном составе, Патиньо сообщил печальное известие: El Supremo счел нужным нас покинуть, и теперь следует решить вопрос о власти. То есть, созывать Конгресс, не собиравшийся 26 лет.

Но это стратегия, а поскольку текущие дела никто не отменял, страной, согласно предсмертной воле величайшего из людей, будет править временная хунта из пяти «самых достойных», сеньора Ортиса и представителей полиции. Поскольку же в политике все они ни в зуб ногой, он, Поликарпо Патиньо, станет «первым секретарем» (политическим советником), а его собственный секретарь, глава службы осведомителей Хосе Сульдоадо, «вторым секретарем», то есть, делопроизводителем. Все. Вот протокол о создании временного чрезвычайного органа. Прошу подписывать.

В обстановке полного ошеломления и полного же неумения решать что-то самостоятельно, протокол подписали тотчас. Первым актом нового правительства стало официальное извещение о невосполнимой утрате (увидев приспущенный флаг, люди плакали,  но кто-то, в основном, «бывшие», шушукался в ожидании перемен) и скором созыве Конгресса.

Вторым, – естественно, по рекомендации «первого секретаря», — распоряжение властям городка Куругуату «немедленно доставить в надёжную тюрьму бандита Хосе Артигаса» (76-летний, давно уже не интересовавшийся политикой эмигрант кого-то очень тревожил, и старику пришлось полгода мять нары). Третьим – объявление личной библиотеки покойного (книг и подшивок газет за многие годы) публичной, с правом доступа всем желающим, но не более часа в день.

Далее постановили увековечить память покойного монументами в каждом городе и портретами на улицах, а затем как-то сам собой встал вопрос об освобождении части политических заключенных, — друзей и родственников членов хунты, — и поскольку «первый секретарь» не был против, люди вышли на свободу. В остальном – все, как всегда. Тем же единственно верным курсом. Без изменений.

Пытаясь разобраться в событиях тех дней, решительно все историки сходятся на том, что Патиньо готовил почву для перехвата власти, и у него были все основания, ибо в сознании парагвайцев он был неотделим от Верховного, считаясь как бы его продолжением. А кроме того, только он разбирался в делах, которых вымуштрованные до состояния марионеток аппаратчики просто не могли понять, не говоря уж про разобраться. И вполне возможно, выгорело бы, если бы не спешил, а главное, не был вызывающе высокомерен.

Но он был таков, каков был, и уже 30 сентября на заседании хунты случилась стычка. В ответ на предложение «Poli» подтвердить диктатуру, как систему правления, и представить это решение будущему Конгрессу на утверждение, прозвучал резонный вопрос о кандидатуре нового El Supremo. «Человека, сведущего в политике, которого одобрил бы незабвенный доктор», — ответил Патиньо, а услышав, что номер не пройдет, подал в отставку, — и типа, посмотрю, как вы тут без меня справитесь.

Довод прозвучал убедительно, хунта дрогнула, — но тут попросил слова «второй секретарь», Хуан Антонио Сульдоадо, многолетняя правая рука «человека-тени», и сообщил, что он, как глава осведомителей, вполне в курсе «всяких сложных вопросов», и если его назначат «первым секретарем», высокое доверие оправдает. В отличие от сеньора Патиньо, который самодур, грубиян, не уважает самых мудрых людей Асунсьона, а кроме того, украл серебряные вилки покойного El Supremo.

После такого заявления изменилось все. «Второго секретаря» объявили «первым» (и единственным, ибо зачем два?). Бывшего «первого», схватившегося за пистолет, скрутив своими силами, передали караулу и определили в тюрьму «за расхищение государственного имущества», а на следующий день, 1 октября, оказалось, что Поликарпо Патиньо, опасаясь за свою жизнь, повесился в камере.

Идея покойного, однако, пришлась наследникам по дуще. Сеньор Ортис, похоже, всерьез полагал, что справится ничуть не хуже Karai Guazo, и «единственный секретарь», едва ли не ковриком стелившийся под шефа, начал консультации с видными гражданами Асунсьона, однако вел их как-то странно, вызывая подозрение в некоей непонятной игре на себя.

Это раздражало, однако другого кандидата в политические советники у хунты не было, да и в общих вопросах он тянул очень большой воз, ибо, как выяснилось,   идеально вымуштрованные аппаратчики, вне привычной компетенции ничего не умели. Тем не менее, попытку сделали: в середине ноября, когда все  пошло как-то совсем не так, правительство пригласило на разговор сеньора Лопеса, двоюродного племянника усопшего диктатора, — и тут нам с вами в очередной раз не обойтись без отступления.

Единогласно!

Информация к размышлению: мужчина в самом расцвете сил, красивый, умный и в меру упитанный. Хотя, конечно, если совсем точно, пятидесяти лет от роду, — но разве это не расцвет для мужчины? И если совсем-совсем точно, то красивым и в меру упитанным был в юности, а к описываемому времени сильно раздобрел и былую красоту порастратил, — но что умный, не отрицал никто. К тому же, по меркам Парагвая, очень образованный: закончив семинарию Сан-Карлос, единственный полу-вуз Асунсьона, преподавал там право, пока среднее образование не отменили.

А когда семинария была закрыта, женился на некрасивой девушке из одной из богатейших семей страны, уехал на своё ранчо и жил бирюком, как черт ладана чураясь политики, — притом, что недоверчивый доктор Франсиа тихоне по-родственному симпатизировал («Сhico razonable y decente…» — «Разумный и приличный парень…») настолько, что даже давал ему (единственному в стране) на прочтение некоторые газеты из тех, что выписывал сам.

Вот к этому-то человеку, с одной стороны, абсолютно аполитичному, а значит, и неопасному, с другой стороны, просвещенному настолько, что даже сам Karai Guazo считал его умником, обратилась хунта с вопросом, что делать, заодно предложив секретарство. От предложения сеньор Лопес отказался сразу, — дескать, политикой никогда не интересовался и впредь не намерен, а делать, по его мнению, можно только одно: чем скорее, тем лучше, созывать Конгресс и даже не думать про диктатуру.

Потому что, во-первых Верховный был уникален, других таких нет, а во-вторых, времена очень изменились и без нормальной законодательной власти никак не обойтись. Долго объяснять, почему, но если угодно… Естественно, хунте, в первую очередь, ее председателю, угодно не было, сеньора Лопеса поблагодарили и отпустили, положение сеньора Сульдоадо упрочилось, — и все. Два месяца в стране не происходило ровным счетом ничего, часики тикали, как при бабушке, но при этом денег в казну почему-то поступало меньше.

А 22 января 1841 года во дворец пришли 75 злых солдат во главе с сержантом Ромуальдо Дуро, заявили хунте, что она им не нравится, ибо жалованье за декабрь еще не выдано, — а раньше выдавали день в день, — и посадили  под арест всех вместе с секретарем, а власть передали мэру столицы, отставному офицеру Хуану Хосе Медина и еще двум совершенно незначительным чиновникам, вручив «тройке» документ, обосновывающий необходимость «революции».

Вкратце: «бывшие» пришли к рулю нелегитимным путем, зажимают деньги и не желают проводить свободные выборы, то есть, узурпировали власть, а это недопустимо. Конгресс нужно собирать как можно скорее. Кроме того, требовали  учреждения чина полковника, двух подполковников и трех майоров, с указанием, кто из офицеров достоин повышения (сам сержант Дюре в списке не значился, но пожелал стать лейтенантом, и стал им). А еще через две недели, 9 февраля, «тройку» сместило новорожденное штаб-офицерство во главе с бывшим младшим лейтенантом,  ныне полковником и командармом Мариано Роке Алонсо, секретарем при котором оказался Карлос Антонио Лопес.

Свергнутое руководство распустили по домам, предыдущее выпустили из тюрьмы, — кроме Сальдуондо, задержавшегося за решеткой на полтора года (есть ощущение, что события 22 января состоялись, как промежуточный этап, — чтобы убрать именно его), приказали выпустить Артигаса, определив ему пенсию, и главное: 12 февраля объявили дату созыва Конгресса — ровно через месяц.

Казалось бы, странно: всего за месяц организовать выборы по всей стране, — согласно Reglamentos GubernamentalesКонституционным правительственным постановлениям» 1813 года) аж тысячу делегатов, — никакой возможности не было, но сеньор Лопес пояснил все очень просто. Смотрите, сеньоры. У нас нет ни конституции, ни международного признания. В правовом отношении мы – никто. Хуже того, у нас вообще нет законов, а теперь нет еще и Верховного, при наличии которого без всего этого можно обойтись. И второго Верховного не будет.

Поэтому необходим Конгресс, и срочно, времени на выборы нет. Выход один: созвать тот состав Конгресса, который утвердил д-ра Франсиа пожизненным правителем. В Reglamentos ведь четко прописано: собирается только по решению Верховного или при «чрезвычайных обстоятельствах», — а сейчас обстоятельства как раз чрезвычайнее некуда. Правда, из тысячи делегатов 1814 года многие уже ушли из жизни, но тут ничего не поделаешь: обстоятельства экстренные, и сколько сможем, столько соберем, — плюс особо уважаемых асунсьонцев, — а следующий Конгресс подготовим уже по всем правилам.

Предложение приняли (полковник Роке Алонсо вообще никогда, с самого начала, не спорил со своим секретарем, ни разу не взбрыкнув, — из чего, кстати, можно сделать вывод, что «приличные люди» Асунсьона времени после смерти Верховного даром не теряли), и 12 марта, после 26 лет бездействия, Конгресс 1814 года, — 397 пожилых и очень пожилых делегатов плюс пара десятков самых просвещенных асунсьонцев по назначению властей, — собрался.

Сперва минутой молчания почтили светлую память  El Supremo. Затем временный глава государства, поприветствовав почтенных сеньоров, передал слово секретарю, и дон Карлос выступил с докладом. Коротко обрисовал ситуацию в стране, как мог, описал, что творится вокруг, и перешел к главному: у нас есть объективные успехи, но есть и объективные сложности. Все мы понимаем, что наш статус – чрезвычайный, а с чрезвычайкой пора кончать.

Необходимо становиться нормальным государством, для чего необходимо, прежде всего, организовать выборы, а кроме того, создать конституцию. И поскольку дело это непростое, а хороших юристов в стране по известным причинам мало, следует прямо сейчас избрать Конституционную комиссию в составе: далее следовал список имен. Это во-первых. А во-вторых, нужно избрать нормальную ординарную власть. То есть, как прописано в Reglamentos, вернуть систему консулата, отмененную в связи с уникальностью личности Верховного.

Итак, вношу предложение выбрать двух консулов на три года, обязав их, в частности, проследить, чтобы за этот срок проект конституции был готов. В завершение, сеньоры, считаю своим долгом заявить, что не вижу кандидатуры в первые консулы лучшей, чем кандидатура  славного сына парагвайского народа, выдающегося военачальника и видного политика, нашего дорогого руководителя, сеньора  Роке Алонсо. Что же до вероятного напарника, пусть дон Мариано сам скажет, с кем ему комфортно работать.

Совершенно не факт, что все собравшиеся поняли длинную, красивую, обильно уснащенную латинизмами и ссылками на старое испанское право речь докладчика, но немногочисленная «чистая публика», услышав знакомые слова, сказанные без обычного презрения, сразу восхитилась, прикидывая, что вот ведь, свой человек. Тем паче, диктатором (с такими-то талантами) загнанный, почитай в ссылку, ибо двадцать лет в имении просто так не сидят.

Тем не менее, без дебатов не обошлось. Некий сеньор Риварола, вольнодумец, уставший молчать, высказался в том духе, что демократическую конституцию следует принимать прямо сейчас, с полным внедрением всех свобод и без всяких консулов. На что дон Карлос, очень обрадованный возможностью поспорить, отреагировал не без иронии, указав на зал и спросив, возьмет ли досточтимый делегат на себя ответственность разъяснить всем этим сеньорам, в чем суть демократии. В зале захихикали.

Индейские же касики и сельские старосты, составлявшие большинство, уж точно уловив процентов десять, не больше, слова не требовали, а просто кивали. И потому что за долгие годы правления д-ра Франсиа привыкли к тому, что власть ошибаться не может, и потому что как-никак, говорил племянник доктора, а родная кровь – не водица. Образ Верховного был еще свеж (а индейцы, к слову сказать, еще в середине ХХ века пребывали в убеждении, что Karai Guazo вовсе не умер, но, сев на леопарда, уехал гулять на Небеса и когда-нибудь вернется), так что, вопросов не возникло.

Полную поддержку полковнику Роке Алонсо выразило абсолютное большинство, но кое-то был и против, что дон Капрос отметил с особым удовольствием, а затем, когда дорогой руководитель, поблагодарив за  доверие и  заглядывая в какую-то бумажку, сообщил, что комфортно ему будет работать с сеньором Лопесом, но он, со своей стороны, категорически против разделения на «первый-второй», потому как тут вам не здесь… ммм… то есть, на то и col-le-gae, чтобы править поровну. Вслед за чем и поправку, и  дона Карлоса одобрили без прений,  заодно доверив сеньору Лопесу (а кому же еще?) возглавлять Конституционную комиссию.

И вот теперь, превратив экстралегальную ситуацию в легальную, начали строить жизнь без Верховного, зато с двумя консулами. Вернее, с одним, потому что выдающийся сын парагвайского народа занимался, в основном, армией, а если не армией, то активным отдыхом, и  за все остальное отдувался безотказный правовед, активнейшим образом подгоняя страну под объективную реальность, данную ему в ощущениях. А ощущал он, надо сказать, неплохо.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме