26092017Популярное:

Танго В Багровых Тонах (2)

Продолжение. Начало здесь.

Отцы и дети

Парагвай был большой, — вдвое больше, чем теперь, — но одной из самых неразвитых провинций вице-королевства Рио-де-Ла-Плата, а до того и Перу. Придя сюда очень рано, испанцы не особо прельстились этими землями, — в основном, джунгли, полупустыни и непригодные для серьезного скотоводства степи, а полезных ископаемых ноль, — и в результате остались только те, кому нравилась синица в кулаке.

К концу XVIII века население – около ста тысяч в 48 поселках, в основном, жмущихся к единственному городу, Асунсьону (2500 семей). Скот почти не разводили, копались в земле, выращивали маис и ячмень, в основном, для себя, а главным продуктом на вывоз была йерба-мате. Ремесленников с гулькин нос, но и асьенд немного, причем индейцы, работающие там, скорее батраки, чем крепостные. В основном же, — исключительное явление для вице-королевства, — фермы, где весь труд своими руками плюс батраки в статусе членов семьи, и держали фермеры свои участки непосредственно от короны, платя очень скромный налог.

Естественно, были и негры, однако совсем мало, а из тех, что были, в основном, свободные. Да и рабство предельно мягкое, с правом иметь собственность, вступать в брак, не быть проданным без семьи и подавать в суд на жестоких хозяев, — так что, рабы из португальских колоний десятками бежали в Парагвай, продаваясь в рабство владельцам асьенд.

В общем, глухое захолустье, куда новые люди не ехали, и соседи не из самых приятных: на северо-востоке – португальские «бандейранты», а на западе и востоке – дикие леса, населенные «дикими индейцами», и белые люди туда предпочитали не соваться. Вернее, обычные белые, к которым отцов-иезуитов не отнесешь. Они как раз шли, и в конце концов, создали некое подобие… Даже сложно сказать, чего, а мнения об этом феномене самые разные, вплоть до полярных, — от «социалистической республики» до «теократической тирании», — но Мария Зуева, специально исследовавшая вопрос, оценивает миссионеров Ордена Сердца Иисусова,

как «людей необычайно храбрых, мужественных, исполненных глубокой искренней веры и самоотречения», осуществлявших conquista spiritual (духовную конкисту) с целью подготовить гуарани к полноправному слиянию с миром белых людей. Во всяком случае, брат Хиль де Кастилья, один из идеологов проекта, разъяснял свои замыслы Папе в очень возвышенных тонах: «Европу не исправить. Слишком укоренились алчность, жестокость, низменные страсти. Мы нашли место, где можно начать все сначала, без духа наживы, без растлевающих душу денег, с истинной любовью, стремлением к свету и братством».

Итак, всего 30 «редукций» (примерно 70 деревень). Возникали без всякого насилия, исключительно проповедями и объяснениями. Полностью сохранялись общинные порядки, только с элементами выборности (естественно, из самих индейцев) и общинные земли, на которых трудились совместно, — но так было и до прихода белых наставников.

Рабочий день – 6 часов, затем еще два часа на своем участке, плоды которого принадлежали только тому, кто его обрабатывал, а выращенное на общих землях свозилось в общинные склады, где, отделив «королевскую долю» (налоги  короне платили исправно), раздавали все необходимое всем поровну. Телесных наказаний никаких, высшая мера — бойкот или изгнание.

Монахи официально никакой власти не имели, но пользовались абсолютным авторитетом, выступая арбитрами по всем вопросам и обучая индейцев читать и писать, как на родном языке (иезуиты придумали азбуку гуарани), так и по-испански. Перевели на гуарани немало европейских авторов, ставили пьесы по мотивам Шекспира и индейского фольклора, очень поощряли занятия музыкой, освобождая талантливых флейтистов и скрипачей от иных работ.

Кроме того, обучали ремеслам, а с некоторого времени, — с позволения властей, крайне озабоченных нашествиями португальских «мамелюков», — и военному делу, как владению оружием, так и тактике боя, в итоге, остановив таки натиск охотников до чужих мест и рабов. А в 1645-м, когда Луис Карденас, архиепископ Асунсьона Карденас и по совместительству губернатор Парагвая, позарившись на доходы, велел изгнать иезуитов, ополчение гуарани штурмом взяло Асунсьон и прогнало самого Карденаса.

Короче говоря, своеобразное чучхэ, которое, конечно, нравилось далеко не всем. Например, путешественник Луи де Бугенвиль, побывав в редукциях, отметил потом, что «живут сытно, одеты, обуты и выглядят довольными, все молодые умеют читать и писать. Многие знают наизусть Святое Писание. Нередки народные гуляния и театральные представления с комедиями, походившими, наверное, на наши старинные пьесы, называемые мистериями… Однако жить в таком монотонном унынии все равно, что при жизни оказаться в Аду».

Странный, на мой взгляд, вывод. То есть, конечно, шевалье де Бугенвилю, привыкшему к версальским маскарадам, в редукциях было скучно. Но, с другой стороны, в la belle France того времени французский крестьянин ел мясо два-три раза в год, и дети его не смели и мечтать о школе, в редукциях же каждая семья получала в день по 4 фунта мяса в день, а неграмотных не было вообще.

И факт: индейцы из лесов постоянно шли в миссии, и индейцы из асьенд постоянно бежали под крыло иезуитов, а такого, чтобы уходили обратно в леса или на асьенды, не отмечено, — так что, Бог с ним, с месье Луи. Были у миссий недруги посерьезнее, и в далекой Европе, на самых верхах, — и в первую очередь, совсем рядом, креолы «цивилизованного Парагвая».

Причина перманентного конфликта общественности Асунсьона с иезуитами предельно проста. «Лучшим людям» провинции было плевать на все и всяческие социальные эксперименты, но совершенно не плевать на то, что под боком есть ухоженные земли, принадлежащие каким-то дикарям, неважно, что добрым католиками, но многочисленным и неплохо вооруженным. И вдвойне не плевать, что на эти земли бегут пеоны из асьенд. И уж совсем не плевать на то, что иезуиты, в отличие от них, честных трудяг, не платят налогов и пошлин за сплав товаров по Паране в Байрес.

Но самое главное, что губернатор, руководствуясь указаниями Мадрида, конфисковывал рабов, которых ополчение Асунсьона ловило в лесах, дабы восполнить убыток людей в имениях. И в конце концов, в 1721-м горожане прогнали губернатора и выбрали нового – своего парня Хосе де Антекеру. Это был мятеж чистой воды, власти попросили иезуитов восстановить порядок, однако в августе 1724 года креольское ополчение, имевшее пушки, которых не имели гуарани, сумело отбиться, и тогда губернатор Буэнос-Айреса послал в Парагвай небольшой отряд регулярных войск, который при поддержке 6 тысяч воинов миссий в 1726-м взял Асунсьон. Самозванного губернатора отослали в Лиму, где посадили в тюрьму и после долгого следствия 5 июля 1731 года казнили, как мятежника.

Пламя в джунглях

На том, однако, не кончилось. Весть о расстреле «народного губернатора» взвинтила Асунсьон, и когда там появился некий Фернандо де Момпо, бежавший из лимской тюрьмы, где познакомился с Антекерой, давшим ему на сохранение свои бумаги, предсказать дальнейшее было нетрудно. В феврале 1732 года Асунсьон вновь восстал, но уже всерьез. Губернатора убили, город объявили «самоуправляющейся коммуной», первым делом издав указ об изгнании иезуитов и передаче редукций «со всем недвижимым имуществом» городу. А потом пошли дальше:

де Момпо разослал во все города колонии манифест, провозглашающий право «коммуны» не подчиняться никому, поскольку «интересы и права коммуны стоят выше, чем права всех установленных властей, в том числе и самого короля». Естественно, на такой демарш власти отреагировали очень оперативно, но в сентябре 1732 года «коммунерос» нанесли поражение испанским войскам, и Парагвай оставался в состоянии мятежа аж до марта 1735 года, когда 300 испанских солдат и восемь тысяч «добрых слуг короля» из редукций все же разбили городское ополчение. После чего асунсьонцы в наказание за дерзость потеряли древнее право выбирать губернатора.

Долг платежом красен: в благодарность за помощь иезуитам и их пастве скостили налоги, а индейцев из миссий объявили «равными в правах с потомками уроженцев Кастилии», то есть, с креолами. Однако уже в 1750-м по соглашению с Португалией территорию 7 пограничных редукций передали португальской Бразилии. Ничего личного, просто политика, доны даже выговорили (хотя домы очень возражали) право увести 29 тысяч индейцев на свой, западный берег реки Уругвай «в течение трех лет», и только после этого передача должна была состояться, — но гуарани уходить не захотели. Даже после того, как святые отцы объяснили им, что с машиной не дерутся, — и тогда падре сообщили начальству, что «своих детей одних не оставят».

Так началась «война семи редукций», на первом этапе которой «генералы» Хосе Тиаражу по прозвищу Сепё и Николась Нингиру, до войны — коррехидоры (избранный староста) миссий, разбили 2 тысячи испанских солдат, приведенных лично губернатором Буэнос-Айреса, и жили спокойно почти год, пока в феврале 1756-го не явилась новая армия, уже испано-португальская. В принципе, могли отбиться и на этот раз, — но Судьба: 7 февраля в случайно стычке погиб Сёпе, а 10 февраля, в самом начале генерального сражения, второй «генерал», и гуарани, оставшиеся без командующих, потерпели сокрушительное поражение.

Впрочем, Судьба вмешалась снова, на сей раз по-доброму. Исход гуарани в испанские владения был еще на стадии подготовки, когда в 1761-м договор Мадрида с Лиссабоном был аннулирован, и семь редукций вновь отошли к донам. При этом индейцев за восстание не наказали: в том же году они крепко помогли донам отбивать у домов Колонию-дель-Саераменто, кровью искупив вину, а к тому же, падре взяли всю вину на себя, — и в итоге расплачиваться пришлось Ордену. В 1759-м он был запрещен в Португалии, а летом 1768 года иезуиты выгнали и из Парагвая, с конфискацией в пользу короны, и на замлях редукций учредили провинцию Мисьонес, подчинив ее непосредственно Буэнос-Айресу.

В принципе, признаваясь в «подстрекательстве», отцы-иезуиты мало чем рисковали: в европейских столицах судьба Ордена уже была решена, а семь бед – один ответ, и какая уже разница, почему? Много почему. Немалую роль (как когда с тамплиерами) сыграли богатства Ордена, очень нравившиеся властям, и общий либеральный настрой Века Просвещения (достаточно почитать, например, вольтеровского «Кандида», чтобы понять, как ненавидели «просвещенцы» иезуитов, единственных, кто умел с ними спорить). Да и влияния наследников Игнатия Лойолы монархи опасались.

Впрочем,  для нас  главное, что иезуиты ушли, и их наследство начали делить. Имущество распродали на аукционах, не очень дорожась (в итоге многие из бедняков-креолов стали людьми среднего достатка и Парагвай стал единственной в Америке мелкобуржуазной провинцией). С землей, естественно, оказалось сложнее: сперва попытались оставить все, как было, передав редукции  францисканцам, но не срослось. Они не были вредными, они очень старались, но индейцы от них уходили в леса, где быстро дичали (это, к слову, неплохой аргумент против тезиса об «эксплуатации» и «рабстве», — ведь от иезуитов не бежали).

Тогда, чтобы не терять умелых земледельцев и ремесленников, решили создать на бывшей территории 30 редукций новую колонию, Мисьонес, раздав землю индейцам и тем самыми превратив их в фермеров, причем, без права продавать участки (чтобы хитрые белые не облапошили наивных гуарани). Это частично получилось, но именно частично: большинство индейцев, охотно живших под опекой иезуитов, с испанскими чиновниками не ужилось и опять-таки бежало в леса, возвращаясь к давно забытой первобытности.

В какой-то момент власти даже опасались восстания, — но пронесло, скорее всего, потому что уже не было, кому объединить и возглавить. Во всяком случае, среди гуарани, — зато среди креолов Асунсьона, сменивших теперь гнев на милость (индейцы-фермеры, разобщенные и безопасные, их вполне устраивали), желающих и объединять, и возглавлять было предостаточно, — и не без оснований.
Иначе и быть не могло.

Конечно, изгнание иезуитов, дешевые распродажи их имущества, появление новых рабочих рук (несколько тысяч гуарани, не совладав с собственным хозяйством, ушли в батраки) сбили недовольство, и даже надолго, десятилетия на два, но потом выяснилось, что изменений к лучшему нет. Ибо Парагвай стоял на торговле, — оптовики закупали на фермах и асьендах матэ и продавали его, а продавать приходилось через Байрес. Именно там взималась вывозная пошлина, именно там присваивалась та прибыль, которую мог получить Парагвай, и по всему получалось так, что доны давят налогами, а портеньос просто и нагло грабят.

Естественным образом, в среде парагвайцев витала (и не могла не витать) мысль о том, что с зависимостью от Испании пора кончать, и с зависимостью от Буэнос-Айреса тоже, — а поставить точку на зависимости могла только независимость. И пусть даже предпосылок для этого пока что не было, но настроения в провинции витали нехорошие.

Недовольны были все. Креолы-асьюндадерос и креолы-оптовики  хотели избавиться от приезжих губернаторов и вернуть реальную власть, креолам попроще, ремесленникам и мелким торговцам, надоели налоги и очень нравилась мысль о продаже товаров на границах Парагвая, фермеры, и белые, и краснокожие, опасались очередных неожиданных указов из Мадрида или Буэнос-Айреса, а чернокожих пугали слухи о согласии Испании вернуть беглых в Бразилию.

В итоге, уже в 1796-м случилось что-то, не очень понятное, но, видимо, экстремальное, потому что губернатор Хосе Рибера ввел комендантский час и поставил ополчение под начало испанских офицеров, а в 1804-м появились уже и настоящие заговорщики, строившие планы восстания, как в 1732-м, и только отзыв нелюбимого Риберы слегка снизил градус. Но Парагваю и Мисьонес  нужна была только искра, чтобы разжечь пожар, — и тот факт, что это была единственная во всей Испанской Америке провинция, где люди, в основном, были сами себе хозяевами на своей земле, которую сами обрабатывали, не мог в будущем не придать зареву особого оттенка…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме