21072019Популярное:

Святая Клава

Бревенчатый темный домик, три окна, голубые нарядные наличники, слышно приглушенное кудахтанье. На пороге синеглазая бабушка в белом платочке, в фартуке, широких черных трениках. Клавдия Константиновна, бывший почтальон одного из почтамтов Тверской области и сельский депутат. В гостиной большой телевизор. Передают новости, мелькает патриарх. Экран гаснет, а я без долгих предисловий включаю диктофон.

История про Катю

Это объявление точно само выпрыгнуло на нее из газеты.
Газет она выписывала, как и все тогда, много. На углу большого обеденного стола лежала целая кипа. В тот день она собиралась к сыну, набила две сумки продуктами, как и всегда, когда ехала к нему. Молоко, мясо, творог, капуста, картошка — все свое, специально для детей и держала большое хозяйство. Уже одеваясь, вспомнила, что еще вчера утром, разнося почту, заметила краем глаза в местной газете странный заголовок: «Помогите Кате».
Какой-то Кате…
Пора было на автобус, пора выходить, но она подошла к столу, уже одетая. На столе ворох. Все перемешано — и за вчера, и за сегодня, и за позавчера. Вынула наугад. Надо же. Именно та газета с тем объявлением сразу п­опалась в руки. И опять так и полыхнуло: «Помогите К­ате», — и будто вспыхнул тот самый фонарь в зимнем лесу из детства.
Это была маленькая заметка о том, что мать и дочь нуждаются в помощи. В соседнем городке, как раз том, где жил сын и куда она и так собралась. Она вгляделась в адрес: улица Строителей, дом 32. Сын жил на Строителей, 34. Соседи.
Доехав, сначала решила заглянуть туда, к Кате, а потом уж к сыну, внуку, невестке.
Типовая пятиэтажка, третий этаж. Поднялась, позвонила.
В ответ за дверью поехал стульчик. Подъехал к двери.

Послышался детский голос.
— Кто там?
— Это… Это баба Клава, не бойся.
Дверь открылась. Перед ней на детском стульчике стояла девочка лет пяти. Белокурая, в байковом платьице, д­евочка боязливо улыбалась. На стул она забралась, чтобы дотянуться до замка.
— Здравствуй, Катя.
— Здравствуйте, баба Клава. Проходите.
Катя провела ее в комнату. Полкомнаты занимала кровать. На кровати на высоких подушках лежала ­женщина. Длинные волосы, одутловатое бледное лицо. Женщина явно была очень больна и давно уже не поднималась с постели. Под кроватью стояло п­устое судно.
— Вот, пришла к вам по объявлению, — начала объяснять баба Клава. — Как вам помочь?
— Надо бы дочку накормить, — с готовностью откликнулась женщина.
И добавила медленно, точно извиняясь:
— Я болею.
Баба Клава кивнула: сейчас! Пошла на кухню. Огляделась — ничего. Открыла холодильник — пусто. Стала о­ткрывать кухонные шкафчики, все подряд — один, другой, третий. Пустые стеклянные банки, пустая коробка из-под чая. Может, хоть мука, хоть ­крупа, хоть что-нибудь… Ни пшеничного зернышка. Даже соли нет.
Сзади стояла Катя.
— Что же это? Как вы тут живете? Что ты ешь?
— Ничего, — ответила девочка. — Пенсия у мамы кончилась. Баба Клава, вы что? Мама говорит, плакать можно, только когда больно.
— Когда, когда кончилась пенсия?
— Не знаю.
Баба Клава бросилась к своим сумкам, начала разгружать все, что везла сыну, только вот хлеб….
— Катя, хлеба нет, пойду схожу.
— Я сама сбегаю! Быстро!
— Ты и в магазин ходишь?
— Конечно, меня все здесь знают.
Баба Клава, трижды бывший депутат, считает, что единственный способ спасти мир — справедливость и объединение
Она отправила Катю за хлебом, дала денег, написала список — покажешь продавцу, он прочтет. Соль, сахар, белый, черный хлеб, крупа гречневая, макароны. Катя вернулась, когда щи были уже почти готовы.
И как же они их ели! И мама, и дочь. Выяснилось, что не ели они уже три дня, пошел четвертый. И что много месяцев не брали в рот супа — Катя его готовить не умела.
Баба Клава заглянула в соседнюю комнату, а там… Сверху натянуты веревки, под веревками пустые тазы.
— Катенька, что это у тебя? Ты… играешь тут?
— Я здесь сушу мамины простыни.
— Ты сама стираешь простыни? Да ты же …  — голос у бабы Клавы снова дрогнул.
Но Катя отвечала совершенно спокойно:
— Стираю в ванной, полощу, а сушу здесь.
Катя давно привыкла.
Баба Клава побежала наконец к сыну. Он встретил ее удивленно.
Впервые за много лет мать приехала к нему без сумок. Не то чтоб он так уж ждал этих продуктов, наоборот, уговаривал не тащить, но она, конечно, не слушала. И вот стоит растрепанная — и без сумок! Означать это могло только одно: ограбили!
— Что случилось? Что с тобой?
— Витя, каких я узнала людей, им так нужна помощь, они ведь тут рядом живут!
— Не волнуйся, мама, будем помогать.
Но помогать требовалось серьезно: маму Кати нужно б­ыло срочно класть в больницу. И не здесь — в местной больнице говорили, что такое лечат в Москве. Что «такое», баба Клава сначала не знала, сама мама Кати сказала, что она упала с лошади и повредила позвоночник. Пока не выяснилось: это не позвоночник, а дурная болезнь, б­ытовой сильно запущенный сифилис. А Катя-то как же, разве можно было не заразиться, стирая простыни? Ведь она ребенок. Ведь достаточно только палец в рот…
Баба Клава начала звонить, расспрашивать тех врачей, что ходили к матери, про Катю — не заразилась ли, как проверить? Но ее успокоили, сказали, что Кате совсем н­едавно проверяли кровь, девочка здорова.
Баба Клава обивала пороги, ходила по кабинетам… И добилась, чтобы Катину маму положили в Москву, в Боткинскую больницу. Только это могло — нет, не поднять ее на ноги, но хотя бы продлить ей жизнь. Но куда же Катю на это время?
Нашлась у Кати другая бабушка, дальняя родственница, баба Клава ее и разыскала.
— Так не хочется, чтобы Катю отправили в детский дом, — сказала мама уже перед самым отъездом.
— Мы возьмем, — хором ответили две бабушки.
— К кому же ты пойдешь? — спросила Катю мама.
Катя тихо подошла к бабе Клаве, обняла. Проводили мать и домой вернулись уже вместе.
И соседи, и родственники отговаривали бабу Клаву на все лады.
— Что ты делаешь? Зачем тебе еще одна? Мать-то ее, п­онятное дело… погуляла в свое время хорошо. Кто отец, неизвестно, да и так ясно — пьянь да рвань. Кто из такой девочки вырастет? Ты уж четверых подняла, Оля еще в школу ходит, ну куда тебе снова чужие дети?
— Так у меня чужой ребенок был уже, — оправдывалась баба Клава. — Я привыкла. Да и потом… разве Катя мне чужая?
Катина мама умерла через пять лет.
Все это время они ездили с Катей к ней в больницу — сначала в московскую, потом в местную, в отделение для хроников, и были эти встречи сначала веселыми, а потом нет. Как зайдет Катя в палату, защебечет: «Мамочка, мамочка! Как ты тут? А у меня, а у нас…» А мамочка в ответ еле-еле, и все лежит, хотя сколько раз обещала Кате подняться: «Я поднимусь, дочка, вот увидишь. Я еще встану!»
Но даже поцеловать маму нельзя, запрещено строго-настрого.
Все домашние бабы Клавы Катю полюбили, девочка и в самом деле оказалась хорошая — ласковая, умненькая, помогала бабе Клаве во всем. И жалела ее — по-своему, конечно, по-детски, а все-таки как никто прежде. А потом и училась прекрасно, и отплясывала так! Хотя сначала в здешнюю танцевальную студию при ДК брать ее не хотели: слишком пухленькая.
Баба Клава уговорила: возьмите хоть на две недели, м­ожет, получится, возьмите! Взяли. И стала Катя из самых лучших танцовщиц. На все выступления и соревнования ее брали, и всегда в первых она стояла рядах.
Потом Катя закончила техникум, теперь она работает менеджером в одном большом подмосковном городе. Д­етей пока нет и мужа тоже — молодая еще, хотя, конечно, пора: 27 лет.
Баба Клава вздыхает.
— Клавдия Константиновна, вы о Кате так говорите… е­сли честно, так, будто она у вас самая любимая.
— Так ведь так и есть, — тихо, точно боясь обидеть остальных, отвечает баба Клава.
Эта история для Клавдии Константиновны стала главной, но были и другие, не хуже.
А началось все в Новосибирской области, в деревне с в­еселым названием Круглоозерка.

Как погас и зажегся фонарь

Родилась двойня, вторая девочка прожила сутки и отдала Богу душу, первая оказалась легенькой, но крепкой. И выжила. Назвали ее Клавдией, в честь матери мужа. Отец увидел дочку только в 45-м году, когда вернулся с ­войны, — в 43-м приезжал в родную деревню на побывку.
Детство было, конечно, тяжелым. Только кончилась в­ойна, Сибирь, зима холодная, длинная, одних дров н­аготовить — сколько сил надо отдать. Но главное — голод, буквально нечего было есть. Их семья держала о­дну корову, и каждую каплю молока берегли, как великую драгоценность.
Мать с отцом брали в поле бидон — это и был их обед, и так нужно было продержаться до самого вечера. Детям молоко доставалось редко, и то не больше стаканчика. Однажды Клавка не выдержала да и выпила из приготовленного родителям бидончика почти все молоко. Вкусно! Утирает рот, и вдруг дед — все увидел да как стал ее бить! Сильно, страшно. Тут в избу вошла мать: «Папашка, что ж ты делаешь?» — «Да как вы теперь в поле?! Как вам работать теперь? Вон она все молоко вылакала!» — «Ничего, как-нибудь с Божьей помощью переможемся, папашка». «Папашка» — так звали у них отцов, ничего обидного в этом не было. И все были верующие, несмотря на советскую власть. Мать рассказывала, что этот же самый д­едушка ходил пешком в Киев, уже в 30-е годы. Вернулся, как ушел, в неношеных почти сапогах. Как так? Да так, что почти все время шел босиком. Сапоги на плечо — и шагал босой.
У бабы Клавы большая семья: после нее родились еще две двойни, есть свои родные и приемные дети, подопечные
В самый голод к ним прибились две девочки-сиротки, Полька и Надька. К тому времени в семье было уже трое д­етей, родились еще двое мальчиков — тоже двойня. Есть нечего. Но мать сироток приняла. Колхоз, учитывая их п­оложение, выделил Польке и Надьке отдельный огород. Засеяли они его, как и все вокруг, лебедой. Только ни у кого лебеда в тот год не уродилась — так, кое-где да кое-как. На одном сиротском огороде взошла густо, сплошь! Почему уж так вышло — как знать. Тем огородом они в тот год и спаслись: собирали в большие платки листочки, несли матери, она кипятила лебеду в чане — вот и ели суп, в котором не было, кроме лебеды, ни картошки, ни морковки.
— А лук хотя бы? — уточняю я.
— В тот год даже лук у нас не вырос.
Как-то раз шла она с подружками по дороге, возвращались из леса в деревню. Девочки идут, разговаривают, глядь — а Клавки нет. Только что шла и исчезла. Пошли назад, но искать пришлось недолго — она в канаве лежит, свалилась от голода в обморок.
Из школьных лет один день запомнился ей особенно я­сно. Завуч Вера Ивановна вошла к ним в класс прямо среди урока, на немецкий язык, вела его Евдокия Евстафьевна. Вера Ивановна была сущий палач, боялись ее и дети, и учителя, знали: эта сотворит что угодно — и уволит, и из школы выгонит, и так пропесочит, что запомнишь на целый век.
И вот заходит Вера Ивановна в класс, как всегда, вся в черном, только воротничок белый. «Встать!» Все вскочили. Тут она как завоет: «Иосиф Виссарионович Сталин умер!» Все дети, точно по команде, сразу же зарыдали. Сами не знают, почему, а ревут, да так дружно. Вера Ивановна развернулась и вышла. Евдокия Евстафьевна стоит с сухими глазами, не знает, что ей делать — то ли сажать класс, то ли пусть стоит и дальше плачет… Все-таки посадила, вышла, но вскоре вернулась, теперь тоже в слезах — видно, Вера Ивановна ей объяснила, как реагируют на смерть вождя. Вскоре, кстати, неизвестно почему, но Евдокия Евстафьевна из их школы уволилась.
И еще одна история приключилась в детстве.
В школу с ребятами из деревни они ходили через лес, за семь километров. Домой возвращались уже затемно, но в колхозе всегда зажигали фонарь, на фонарь они обычно и шли. В тот раз учительница их сильно задержала.
Из школы они вышли позже обычного, ближе к вечеру, — трое ребят, все те, кто жил в их деревне. Вышли, пошли знакомой дорогой, но тут поднялась метель, н­ичего не видно. И фонаря родного не видать. Помигал раз, другой и пропал. Пошли наугад: вроде там г­орел? Или левее? Фонарь гасили поздним вечером, на ночь не оставляли — экономили электричество. Ведь и правда, когда все по избам, зачем зря жечь? А дети идут еле-еле, метет, ветер. Вот-вот, кажется, уже покажется деревня, вдруг смотрят — та же сломанная сосна, которую они уже сегодня проходили. Клавка ее запомнила: вот и елочка маленькая рядом, и ямка еще не заметена, Тося тут сегодня упала. Значит, они сделали круг!
Снова вперед, шли долго, снова ждут: вроде пора, с­коро затемнеют избы — вместо этого снова та же сосна и елочка рядом, только еще больше занесены. И так кругов шесть они прошли, больших, широких, и все время возвращались к той сосне. Уже ночь, метель все метет, и холод страшный — все застыли, еле говорят, Тося, самая младшая, совсем выбилась из сил и все хочет присесть. Клавка ее уговаривает: нельзя, застынешь, надо идти. Но куда идти?
И вдруг они увидели свет. Фонарь загорелся. Фонарь с­иял. Совсем рядом. Осталось всего километра полтора, только они этого не знали. Пошли на свет, тут послышались и голоса — их хватились, за ними снарядили лошадь, их громко звали. Конюх и Тосин отец. Они закричали в ответ: «Тут мы! Тут!»
Сколько было потом слез, сколько ругани! Как же вы потерялись? Почему поздно домой пошли? А Клавке жалко было учительницу — ей тоже сильно досталось: зачем так долго держала ребят?

Как из Генки сделали человека

Отец умер, когда Клаве исполнилось десять лет. Их осталось пятеро: после Клавы родились еще две двойни, два брата и две сестры. Одной матери было не поднять пятерых. И решили они ехать из холодной Сибири в Киргизию, поближе к материным братьям, которые давно уже звали их к себе. Клава поехала первой с двумя пятилетними сестренками на разведку.
В долгой дороге в поезде с ней заговорил солдат. Он ехал на службу и все удивлялся: «Такая молодая, а уже с двумя детьми — как же так?» Но Клава с ним в разговоры не вступала, отвечала кратко: «Вот так».
Страшно ей было, 14 лет, деревенская девочка, впервые так далеко оказалась от дома — а тут какой-то парень, солдат. Он все-таки упросил ее написать адрес, и она дала. И что же? Все три года службы Клава получала от него письма. А когда приблизился службе конец, солдат написал, что прямо из армии приедет и заберет ее к себе в Душанбе. Да ведь они почти незнакомы! Как же незнакомы, очень даже знакомы, ты красивая, хорошая, я тебя и по поезду помню, и на фотографию твою каждый день смотрю. Очень ты мне нравишься, так что делаю тебе официальное предложение: будь моей женой. Твой Семен.
Вот так-то. Твой.
Мать, конечно, сразу ее не отпустила. Два раза жених приезжал к ним в Киргизию, а на третий все-таки Клаву увез. Замуж она вышла в 18 лет.
Жили поначалу хорошо, мирно, в любви — человеком Семен оказался добрым, золотые руки, работал он слесарем на автобазе. И был нарасхват. Но расплачивались с ним за «левую» работу часто не деньгами, а водкой.
Никакие уговоры не действовали, обещания свои он не выполнял и все реже возвращался домой трезвым. К тому времени у них родились двое сыновей. Только вот жить с Семеном стало невозможно. Клава написала матери в киргизский совхоз, где она так и жила и работала, мать приехала, собрав, сколько могла, денег, и вскоре они купили в Душанбе полдома. Туда Клава и ушла с мальчиками, младшие сестренки тоже поселились с ними — обе учились на секретарей-машинисток. Братья к тому времени уже женились и жили кто где.
Семен долго еще молил ее вернуться, приходил, просил прощения, она отвечала одно: не попей хоть месяц — вернусь. Но он так и не смог бросить. Изредка все-таки з­аходил к ребятам, всегда с подарками, с угощеньем — они и ждали его, и стыдились.
Тесно им жилось в Душанбе. И бедно. Семен вскоре умер, по пьяни, даже не хочется рассказывать как. Но р­ебятам и такого было жаль — все-таки папка.
Дальние родственники звали их в Россию, в Тверскую область, там продавались недорого дома и жизнь была проще… И снова они решились. Сестренки съездили первыми, приглядели хороший дом. Свои полдома в Душанбе они продали и переехали вот в этот самый дом, в котором мы сидим, с красивыми голубыми наличниками. Снова начали отстраивать жизнь. В конце концов остались в этом доме только мать да Клава с детьми, сестры к тому времени вышли замуж, поселились неподалеку, здесь же, в Тверской области, п­отом и братья сюда перебрались с женами. Каждый свил свое гнездо. Вскоре мать переехала к одной из дочек: ты, Клава, молодая, может, выйдешь замуж, не буду т­ебе мешать.
Клава пошла сначала в свинарки, со скотом она управлялась хорошо еще с детства, но денег платили мало, р­ебятишек опять не прокормить. И она устроилась поваром в столовую для рабочих. Начальник, шеф-повар Дмитрий Андреич, пожилой, строгий, ей много помогал, ж­алел, выделял продукты. Другие девчонки роптали на него: и то не так, и это, а она молчала. Лишь бы н­акормить детей!
Приемный сын бабы Клавы Геннадий, бывший хулиган Генка, и его родные дети
Как-то раз после работы постучалась к ней Полина с с­оседней улицы:
— Клава, помоги! Соседа забрали в больницу на сорок дней — желтуха, а сын остался, Генка, ему только семь лет. Возьми его к себе. У меня-то две девочки. А у тебя мальчишки, все с ребятами ему будет лучше. Он такой непослушный!
— Ну да, он непослушный, так ты его мне.
— Клава, ну прошу тебя, куда ж теперь деть ребенка! И ведь только на сорок дней!
Клава вздохнула и согласилась. До этого ни Генку, ни его отца она не знала. И даже никогда не видела. Отец переехал в их поселок недавно, работал в совхозе водителем.
Генка и правда оказался очень вольный, «непослушный» — даже не то слово. С матерью отец разошелся, мать взяла себе дочку, отец — тогда еще двухлетнего Генку. Вот и рос он, как трава. Отец, как водится, выпивал, д­омой к ним приходили дружки и устраивали попойки. Им х­орошо, свободно, никто не зудит. Только Генка шастает под ногами, ну да на него можно цыкнуть или на улицу погнать.
Тетя Клава Генку обшила, выправила ему брючки, рубашки — перешила из тех, что носили сыновья, они были Генки на несколько лет старше. Они же и стали за ним присматривать, пока мать была на работе. Оба росли хорошие, положительные, распускаться Генке не давали. Вместе с ребятами начал он ходить и в школу, в первый класс, регулярно, а до этого заходил через раз. В общем, был он теперь и одет, и сыт, и под присмотром. Учительница на родительском собрании так ей и сказала: «Клава, ты из Генки сделала человека. Он даже учиться начал».
Раза три ездили в больницу к отцу. Подойдут к окну, он выглянет: «Ген, как ты да как?» — «Скоро ты, пап?» — «Нет, еще не скоро».
Она рядом стоит. Отец и спрашивает:
— Как тебя зовут?
— Клава.
— А я Саша.
Так и познакомились.
Прошло сорок дней. Отец выписался из больницы, сразу же забрал Генку домой. Ну, забрал и забрал.
На следующий день возвращается Клава после смены, а Генка ее возле дома ждет-сторожит:
— Теть Клав, я хочу с вами поговорить. Пойдемте к папе.
— Что такое? Без папы никак?
— Нет, теть Клав, никак!
— Ладно, пошли.
— И тетю Полю позовем!
Хорошо, позвали и Полину — ту самую, что упросила Клаву взять Генку.
Приходят все вместе к Генке домой, отец уже там сидит. Генка и говорит:
— Пап, вот тетя Клава, мы с ней к тебе в больницу приезжали. Нравится тебе или нет, а только я ухожу к ней жить. А вы, тетя Поля, свидетель.
Тетя Клава так и села. Вот как Генка все обустроил! Смотрит на папу, а папа-то рад! Жены давно нет, м­ужичонка он был запущенный, попивал, а тут молодая, симпатичная — он был старше ее лет на шесть — и вроде как сын сводит их вместе. Хотя сын о папе не думал.
Но пока что начал папа вздыхать:
— Не уходи от меня, Ген. Ну, Ген. Как я один?
Тогда Генка говорит:
— Ладно. Ночь буду у тебя, ночь у тети Клавы. Только ты больше не пей и друзей своих сюда не приводи.
Так и стали жить. Гена, как и обещал, ночевал то у тети Клавы, то у отца.
И все это время шушукался с ребятами: как бы так сделать, чтобы отец перешел жить к тете Клаве. Ребята были не против, им тоже хотелось папку, но как сказать об этом матери, они не знали.
И вот наконец решились:
— Мам, а что если мы тебе папку найдем?
— Кого это? — но, хотя и спросила, обо всем она уже догадалась.
— Да Генкиного отца. И тебе будет полегче, — это старший, солидно так, чуть не басит.
— Он к нам вчера приходил, разговаривал, мы не против, — подпевает младший.
— Вы, значит, не против? А меня-то спросили? Как так вы без меня все решили?
Тут и сам папка идет.
— Клава, возьмешь меня?
Полгода она думала, не решалась. Но уже запал ей этот Генка в душу! Нужно, нужно было сделать из него человека. Рос он хулиганистый, понятно было, отцу с ним не справиться, куда…
И она согласилась. Саша переехал к ним.
Тут я наконец не выдерживаю, перебиваю. Не нравится мне это все, так нельзя, в конце концов!
— Клавдия Константиновна! Подождите. Как это «пере­ехал»? Но вы же его… — нет, «не любили» выговорить в­се-таки не могу.  — Вы же… Он же был вам совершенно ч­ужой человек. Чужой дядя Саша. Как вы его пустили?
Клавдия Константиновна серьезно кивает:
— Да, привыкала долго. Очень бывало тяжело. Но я уже вбила себе в голову: ради Генки пойду на все. Вот и взяла отца ради ребенка.
— Клавдия Константиновна! — мне нечего добавить.
Но она отвечает, точно пытается меня уговорить:
— Так ведь кому еще-то он был нужен? Мать знать его не хотела, она сама попивала, отцу тоже не до того. Вот и получилось.
Вскоре у молодоженов родилась дочка, Оля.
А Генка, хоть и рад был своей новой жизни, хулиганил по-прежнему.
Дима, приемный сын приемного сына бабы Клавы Генки, держит на руках Сашу, родного сына Генки (приемного сына бабы Клавы)
Много раз тетю Клаву вызывали на педсовет вместе с Любой — матерью одноклассника Жени. Генка и Женя были самые страшные в школе хулиганы. В конце концов учителя не выдержали, и педсовет постановил так: если вы, мамы, хотите, чтобы ваши дети у нас учились, приходите на уроки сами и следите за их поведением. И стали Клава и Люба по очереди ходить на уроки. Одна на работу — другая в школу, тоже как на работу. Сменяли друг друга чуть не весь учебный год. Иногда даже за руки приходилось держать этого Генку, чтобы он только сидел, не вскакивал, не кричал на уроке.
И она его удержала. Женя вскоре сел в тюрьму, потом снова, сидел три раза, а Генка — нет, ни разу не сидел. Отслужил в армии, в стройбате, а когда вернулся, привез на тети Клавин юбилей охапку цветов и прямо при всех встал перед ней на колени.
— Тетя Клава, можно я тебя матерью буду называть?
— Да что ж, называй.
— Ведь Женя-то опять вон сидит, а ты… сколько ты для меня сделала: и в школу со мной ходила, и следила… Прости, прости меня. Ты меня и сберегла! Где бы я был сейчас?
И так плакал! И все просил и просил прощения.
Так и стал Генка человеком, сейчас он женат, двое детей, работает водителем, возит продукты — в отца. Отец, Саша, умер семь лет назад.

Отнимем детей!

Однажды ранним утром Клаву разбудил вопрос: почему я до сих пор некрещеная? И будто подсказал кто: надо креститься. Ведь тебе уже тридцать лет.
Это было через год после переезда сюда, в поселок. Церковь в райцентре работала. В воскресенье Клава поехала, подошла к батюшке, отцу Александру. Батюшка ответил, что, конечно, крестит ее, но только должен записать ее имя и фамилию, такое правило. У батюшки было трое д­етей, он не хотел им неприятностей, в чем честно и признался.
— Не записать тебя я не могу, сама понимаешь, так что подумай.
— Записывайте.
— Не боишься?
— Чего мне бояться? Нет.
Крестилась — и точно от сердца отлегло. А через три недели после крестин Дмитрий Андреевич, шеф-повар, подозвал ее, да такой довольный: «Клава, завтра после обеда т­ебя вызывают в контору. Видно, четвертый разряд дать х­отят! На-ка, вот тебе книжка, подучи-ка тут кой-чего».
Весь вечер Клава читала книжку, а на следующий день оделась понаряднее. В середине рабочего дня ее сменили на раздаче, и она отправилась в контору.
Там ее уже ждали. В большом кабинете стоял стол буквой «Г». За столом сидело все местное начальство: директора, операторы, завскладами Валентина Ивановна К­остина — в общем, вся партийная ячейка. Валентина Ивановна и стала ее спрашивать:
— Клавдия Константиновна?
— Да.
Будто не знает?!
— Работаешь в столовой поваром?
— Поваром.
— Дети несовершеннолетние есть?
— Да, сыновья. Двое.
Тут уж Клава заподозрила неладное: нет, что-то не то, на вопросы для разряда совсем не похоже.
— А скажи нам, какой ты веры?
— Христианской.
— Нет, ты сектантка!
Лицо у Валентины так и исказилось от омерзения.
— Какая же я сектантка, если я недавно крестилась в н­ашей церкви?
— Значит, не отрицаешь?
— Что я должна отрицать? Что я сделала плохого? Я крестилась, да.
— Крестилась? Так знай: мы теперь заберем у тебя детей. Куда следует напишем и отнимем у тебя детей.
Что случилось дальше, Клава, как ни старалась потом вспомнить, не могла. И что уж она им там говорила, к­акие слова — неведомо. Опомнилась, когда ее окатили водой. Окатили и сейчас же выставили за дверь. Вывели под руки. Тут она сразу вспомнила: они отнимут у нее детей! Ткнулась обратно, но разговаривать с ней больше не захотели.
По пути в столовую она рыдала так, как никогда ­прежде.
Отнимут детей! И ведь они могут, могут все! Но за что? Что она сделала плохого?
Дмитрий Андреевич встретил ее у порога. Увидел з­аплаканное лицо. Что такое? Не сдала? Ну вот! Так я и знал, так и думал, что завалят они тебя. Ох, ведь так и думал! Надо было мне с тобой вместе пойти. Что ж я, такой д­урак, не пошел!
Клава обняла его: «Нет, Дмитрий Андреевич, нет, не о том меня вовсе спрашивали, не разряд это был».
И рассказала ему все, что случилось в конторе.
Уже кончилась смена, в зале было пусто, никого, кроме них двоих.
Дмитрий Андреевич слушал ее сначала молча, стоял на месте, а потом как начал бегать по залу:
— Ах, дурак я, дурак. Надо было с тобой пойти!
Остановится, поддернет штанишки и снова бежит по кругу.
— Что же я не пошел? Вот дурак! Да что ж я такой дурак?
Снова остановка. И новая порция.
— А Валентина-то, Валентина — сука, вот ведь сука, змея подколодная. Тебя на собраниях пробирает, а знаешь ли ты, что три дня назад, в это воскресенье, она сама ездила крестить внуков в Загорск? Не знаешь? А я знаю, я машину ей помог достать. Ладно, ничего не бойся. В обиду тебя больше не дам.
Тем та история и закончилась, никто никуда ее с тех пор не вызывал. Всерьез в церковь она стала ходить только в новые времена — не потому, что боялась, нет, просто привычки не было, а теперь научилась и ходит часто. П­ока работала почтальоном — после столовой она перешла на почту, — от всех бабушек с дальних деревень носила в храм записки.

Дары курочек

После Генки, потом и Кати Клавдия Константиновна точно не могла уже остановиться.
Она вдруг поняла, что добиться можно многого, если только не отступать, — даже сладить с начальством: и там ведь люди, и они не каменные. Когда началась перестройка, трижды ее выбирали депутатом сельского совета, всегда единогласно — знали, Константиновна заступится, Константиновна точно поможет. Как начала она работать почтальоном, увидела, кто где и как живет, знала все беды. И всех жалела, особенно бабушек из далеких деревень, которые столько пережили, а теперь жили з­аброшенные, никому не нужные.
Все время ходила к директору совхоза и просила, просила, просила.
— Константиновна, ну что ты с ними нянчишься? Ничего я тебе больше не дам!
— Да как же? Ведь они столько лет работали в совхозе, столько сена переворошили, столько сдали государству молока.
Она не отступала, разводила руками, смотрела ему в глаза.
И директор совхоза сдавался:
— Точно. Точно ты говоришь. Ладно, согласен.
Передовица о бабе Клаве
В самой дальней деревне благодаря ее хлопотам наладили свет, до этого там постоянно были перебои с электричеством: отключали на много часов. В ту же далекую деревню провели наконец асфальтовую дорогу. И праздники она устраивала для своих бабушек. Собирались в клубе на Новый год, на Масленицу. Вызывали гармониста, директор совхоза и здесь помогал. Б­улки она покупала на свои. Накрывали столы, бабушки соберутся — и пойдут песни, частушки, даже танцы.  Бабушки потом по полгода вспоминали эти праздники.
Одной бабушке она помогла найти дочку — та исчезла, ни слуху ни духу, не пишет, не звонит. Бабушка уже только плакала: никто ничего не знает, и как ее отыскать? Клавдия Константиновна писала во все инстанции, з­вонила — и нашла. Дочка-то жила неподалеку, в той же Тверской области. Клавдия Константиновна позвонила ей, поговорила, да так горячо, что дочь тут же собралась и приехала наконец к матери, с тех пор стала ее постоянно навещать.
Когда уже выросли и Оля, и Катя, Клавдию Константиновну попросили заходить к одной пьянчужке, Ирине, ухаживать за ней хотя бы изредка. Знали, кого попросить: отказывать она не умела.
Зашла, а там грязь, дым коромыслом. И запах! Ирина любила помочиться под себя, да и по-большому сходить.
— Вот какая была озорница, — комментирует Клавдия Константиновна.
И сколько же она вывезла у нее грязи!
Как-то, еще в самые первые дни, приходит к ней, а Ирина-то не одна. За столом на кухне сидят гости: мужчина — молодой, но такой уже представительный, в пиджаке, галстуке, и женщина рядом, тоже нарядно одета, оба явно не местные, шуршат бумажками, просят Ирину подписать документы.
— Откуда вы?
— Из фирмы по торговле недвижимостью. Хотим вашей соседке сделать подарок…
И правда, на столе конфеты, даже коньяк стоит! Приехали праздновать.
Клавдии Константиновне ничего больше объяснять б­ыло не надо. Похожий случай у них уже был, и обставили все точно так же — тоже принесли тем пьяницам, матери и дочери, конфеты, коньяк.
— Ты что, Ирина? Они ж тебя квартиры лишить хотят! Ты про Родионовых не слышала? Куда Макар телят не гонял хотят тебя свезти. Ты очнись, Ирина!
Пока Константиновна пыталась разъяснить все Ирине, гостей и след простыл, только конфеты остались да бутылочка.
— Подкупить они тебя хотели, Ирина.
Приходит на следующий день — снова у Ирины гости. Только совсем другие, свои, местные алкоголики. Кто на столе лежит, кто под столом. Бутылка коньячная, конечно, п­устая. Выгнала она всех: «Чтобы духу вашего здесь не было! А за тобой, Ирина, вижу я, нужен глаз да глаз».
Константиновна стала ходить к ней два раза в день — утром и вечером. Приносила еду, кормила, убиралась. Заставляла Ирину помыться, привести себя в порядок. Денег Ирине в руки больше не давала, сама получала ее пенсию, покупала продукты. И только по праздникам угощала стопочкой. И так все семь лет, изо дня в день, до самой Ирининой смерти.
И опять я не понимаю.
— Клавдия Константиновна, ну, хорошо, дети, ладно, Генка, Катя. Но тут взрослая женщина. Пьяница. Вонючие матрасы… У нее что, не было детей? Родных?
— Были, родные были. А детей нет.
— Где же эти ее родные, почему именно вы к ней стали ходить? Два раза в день!
Молчание. Естественно, спрашивать бесполезно.
Вскоре вместо Ирины появились еще двое — муж и жена, тоже алкоголики. И им она помогла уберечь квартиру. И за ними ухаживала несколько лет, до самой их смерти.
В соседнем селе девочка, бывшая приютская, сирота, в 18 лет родила мальчика, жить не на что. Только на бабушкину пенсию, а бабушке 88 лет. Константиновна стала и их подкармливать — носила и картошку с собственного огорода, и деньги на молочную смесь, и яички и­з-под собственных кур.
— А вам-то? — спохватывается Клавдия Константиновна.
Я уже встаю, собираюсь ехать. Клавдия Константиновна ведет меня в другую часть избы: вот и курочки — шестнадцать штук, ходят по соломе, кудахчут.
— Вам-то ведь тоже надо!
Она уже выкладывает мне яички в упаковку из холодильника — все, что есть. Я сопротивляюсь, но она не слушает. Вот девять штук. Больше пока нет.
Уже на пороге мне кажется, что я не спросила ее о чем-то самом главном, о чем-то важном. И я бубню, одеваясь:
— Вы ведь уже не депутат. Это из-за возраста?
Она отвечает четко, быстро:
— Возраст ни при чем. Просто теперь у нас депутаты — бандиты. Настоящие бандиты.
Впервые за всю нашу встречу она повышает голос:
— Как наши дети, как наши внуки будут жить? Я не понимаю, как?!
— Но что же с этим всем делать? Есть ли выход? — я усмехаюсь нелепости своих вопросов и формулировок.
Но баба Клава отвечает мне совершенно серьезно:
— Выход? Справедливость и объединение. Люди должны помогать друг другу, не должно быть столько злобы. Надо объединиться и жить по справедливости.
… Дома один-два раза в неделю я вынимаю из коробки подаренные яички и варю. Они шершавые от помета, в перышках и в пуху. И каждый раз, все девять раз, пока жду, когда вскипит вода, пока чищу и вынимаю ложечкой желток — как же вкусно! — вспоминаю бабу Клаву, ее слова, ее жизнь. И вся заполняющая меня суета, все проблемы вдруг исчезают, и кухню вопреки календарю заполняет пасхальная радость.

Источник: Записки наивного человека

comments powered by HyperComments

Ещё по теме