11122018Популярное:

Путин как консерватор. И консерватизм как двухядерная идеология.

Писать что-то хорошее о Путине в этом сезоне исключительно немодно. Его начали поругивать даже таксисты и парикмахерши — налицо усталость, а тут еще и один щелчок по престижу за другим — то олимпиада, то Сирия, не говоря уж о стыдливом молчании об Украине.

Соответственно Путина либо ругают, либо хвалят «по поручению» (а это хуже чем ругать).

По этой причине я все-таки решил изложить, рискуя вызвать очередную волну нападок (я впрочем привык), — чем же для нас _на самом деле_ ценен Путин. А ценен он для нас довольно многим, так как он своим стилем и мировоззрением создал пространственно-временной континуум для самовосстановления исторической России.

Но если не хотите читать про Путина, то почитайте про консерватизм. В этой статье я впервые излагаю свою концепцию двух ядер консерватизма, позволяющую уйти от конфликта интерпретаций: консерватизм как традиция vs консерватизм как темп изменений.

https://um.plus/2018/02/12/konservator-putin/

Консерватизм это идеология, имеющая не одно, а два политических и мировоззренческих ядра, которые соприкасаются, взаимопритягиваются, но не вполне совпадают между собой.

Первое ядро консерватизма – это установка на сохранение долговременной исторической идентичности солидарных сообществ. Её можно назвать модным сейчас словечком «идентитаризм». Такими охраняемыми консерваторами солидарными сообществами являются Церковь, нация, семья, родина, цивилизация, культура как сообщество её носителей, старинные социальные корпорации – от аристократий до цехов.

Идентичность с её конкретными символическими чертами, зачастую – с эффектом «воображаемого сообщества», когда не знающие друг друга люди воспринимают себя как друзей и братьев, служит основой для солидарности. А солидарность группы формирует и подлинную силу человека, который ничего не значит в качестве одиночки. Определенная принудительность солидарности в этих сообществах является лишь малой платой за оказываемую ими человеку огромную социальную поддержку.

Мир модерна и постмодерна с его отмеченной Алексисом де Токвилем тенденцией ко всеобщему поравнению разрушает эти сообщества. Не может не разрушать, поскольку любое солидарное сообщество это неравенство между принадлежностью и непринадлежностью, теми, кто внутри и теми, кто снаружи. Именно поэтому определенная степень неравноправия и дискриминации тех, кто не входит в круг идентичности, являются основой любой социальной организации (и поэтому же любая борьба за равенство и «толерантность» тут же превращаются в контрдискриминацию).

Консерватизм в своем первом ядре – это решительное противостояние разрушению идентичности. Именно поэтому консерватизмов много и они, порой, противоречат друг другу, причем не только в разных странах и национальных традициях, но и в рамках одного общества. Консерватизм множествен, поскольку для разных его ветвей имеет большую ценность то или иное охраняемое сообщество. Для одних более значим консерватизм религиозный, для других – национальный, для третьих – консерватизм семьи, для четвертых – консерватизм корпораций. Именно поэтому вполне возможен спор религиозного консерватора, которому национализм кажется слишком уравнительной для разных вер идеей, и национал-консерватора, которому, напротив, может показаться излишне уравнительным религиозное сообщество, и оба они могут спорить с «дворянским консерватизмом» или «государственническим консерватизмом».

Однако в данной нам в ощущениях современности мы видим такую тотальную и фанатическую атаку на любые идентичности, а главное – на право тех или иных традиционных идентичностей на контроль за определенным пространством и существующими на нем институтами, что все эти противоречия консерваторов отступают на задний план по сравнению с самим принципом сохранения идентичности и её пространственно-институционального суверенитета.

Именно поэтому консерваторов в современном мире больше объединяет, чем разделяет. И, более всего, их объединяет желание жить в мире, в котором наши противоречия и даже предрассудки будут значение.

Консерватизм как идентитаризм не сводится только к охранению. Это напряженная и порой страстная борьба за возрождение идентичности, за реставрацию будущего, то есть за большее соответствие нашего завтра идеальному образцу, заданному нашей идентичностью, нежели ему соответствовали наше сегодня и даже наше вчера. В этом смысле консерватизм может быть радикален и даже революционен, представляя собой восстание против современного мира. И здесь поле не только контакта, но и напряжения со вторым выделяемым нами ядром консерватизма.

Второе ядро консерватизма – это установка на сохранение энергии непрерывного исторического действия, неприятие резких революционных скачков, нигилистического разрушения, связанного с социальным дефолтом.

Консерватизм базируется на определенной гносеологии, в основе которой убеждение, что понятность и познаваемость мира в его традиционных связях, габитусах и гештальтах является не формой репрессивного социального контроля, как полагают носители левой и либеральной мировоззренческих парадигм, напротив – традиционное, не допускающее резких изменений устройство общества, представляет собой важнейший ресурс человеческой свободы.

Свобода это возможность действия в предсказуемом по последствиям действий мире. Там, где последствия непредсказуемы, где социальный порядок нарушен и воцарилась аномия, пространство свободы сжимается до состояния выученной беспомощности. Такая ситуация предоставляет, конечно, возможности для склонных к насилию и обману авантюристов, черпающих энергию своего успеха из разрушения социального порядка, но и их достижения, как правило, заканчиваются столкновением с тем, кто сильнее. Для большинства же людей коллапс привычного и узнаваемого мира, социальный дефолт, это источник горя, страданий и, зачастую, гибели.

Лучшая революция – это её избежание. А все позитивные революционные завоевания – продукт наступающей вслед за революцией реакции и реставрации, которая сращивает социальные переломы и встраивает часть революционных достижений в консервативный порядок. Трагедия российской революции 1917 года именно в том, что своей полноценной реакции и, тем более, реставрации она не имела, перейдя из затянувшейся на полвека эпохи «директории», которая сперва породила, а затем сожрала (пусть и посмертно) своего «Бонапарта», к новой революции, теперь уже либеральной. Эта невысказанная тоска по реакции и реставрации и порождает фантомы консервативного национал-сталинизма, в который, с большим насилием над фактами, воображается «возвращение к исторической России».

Консерватизм антиреволюционен не только потому, что усматривает в «великих потрясениях» разрушение сложившегося социального порядка, но и потому, что он видит в революционности растрату того громадного энергетического потенциала и материального ресурса, который создает традиция. У истоков консервативной мысли лежит понимание Эдмундом Бёрком и Николаем Карамзиным традиции как накопления блага и сужения «поля маневра» для зла.

Второе ядро консерватизма требует во всяком политическом действии предпочитать постепенные, взвешенные, минимально разрушительные для социальной ткани действия любым катастрофическим разрывам, резким поворотам и дезориентации людей, даже если эти радикальные меры предпринимаются с самой благой целью. В этом принципе второго ядра консерватизма находится и своего рода ограничение для действий, исходящих из ядра первого.

Консерватизм может быть революционен по духу, разрывая с унылой заболоченностью всеуравнивающего либерального порядка и левацкого разрушения традиций. Консерватизм может быть весьма решителен по политическим методам. Но консерватизм не может действовать методами социального дефолта, не должен заниматься ампутацией неправильных голов в тщетной, как правило, попытке заменить их на правильные. Традицию легко хирургически ампутировать, но чрезвычайно трудно хирургически пришить, если речь не идет о скорой помощи.

Разумеется два ядра консерватизма не вполне равноправны. Консерватизм средств без консерватизма ценностей не является консерватизмом вовсе. Если разрушать традиционные идентичности медленно, аккуратно и не пугая пассажиров, как то пытались делать либерально-консервативные партии послевоенной Европы, то однажды шоковый эффект все же наступит, как наступил он на улицах Кёльна 1 января 2016 года. И тогда-то вскроется, что допустивший всё это консерватизм носил чужое имя и чужую маску.

Но консерватизм ценностей без консерватизма средств, вырождающийся в ультраправый утопизм, слишком разрушителен по интенциям, чтобы считаться консерватизмом всерьез. Он не проясняет дух общества, а заморачивает и запутывает его.

По настоящему взвешенный консерватизм – это тот, которые ставит себе консервативную цель, сохранение долговременной исторической идентичности основных сообществ, и стремится достичь её консервативными методами, не допуская социальных дефолтов, сохраняя энергию действия и содействую накоплению моральных и материальных позитивных факторов, содействующих идентичности.

Источник: Разговоры о самоопределении русского народа

comments powered by HyperComments

Ещё по теме