18092021Популярное:

Попытка проскочить

Когда произносится слово «фашизм», эмоциональный подтекст практически всегда превалирует над рациональным содержанием. А так как с эмоциями у разных людей по-разному, то понятие «фашизм» размывается до состояния, что его, как ярлык, наклеивают на достаточно большое число субъектов, которые фашистскими не могут быть в силу своей природы.

Есть известный список Вольфганга Виппермана, озвучившего основные черты идеологии фашизма в виде списка: традиционализм, национализм, корпоративизм, антилиберализм, антикоммунизм, экстремизм, этатизм, популизм, милитаризм, вождизм, декларирование опоры на широкие слои населения, не относящиеся к правящим классам. Список любопытный, но это не определение, а описание, причем описание идеологии фашизма и не более того.

Наиболее строгим, на мой взгляд является определение Георгия Димитрова: «…Фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала…»

Строгость этого определения в том, что в нем указан тип управления — диктатура, субъект управления: финансовый капитал. А это уже та база, которая позволяет классифицировать субъекты методом сравнения. Уже поэтому гитлеровская Германия — да, обладает признаками фашизма. А вот, к примеру, сталинский СССР — нет, просто потому, что в СССР не было и не могло быть шовинистических империалистических элементов финансового капитала. А значит, тождество этих двух социальных субъектов не может быть истинным, как бы кому-либо это не хотелось.

Сегодня в димитровское определение необходимо вносить коррективы уточняющего характера, так как за то время, которое прошло, финансовый капитал 20-30 годов существенно трансформировался, и сейчас более логично говорить о капитале монополистическом или олигопольном. И если это так, то, к примеру, путинский режим во многом близок к уточненному определению, особенно если учесть, что в последний период своего существования он перешел к прямому террору, как единственно доступному ему методу управления.

Вот этот момент — единственно доступный метод — и важен при рассмотрении идущей полным ходом социальной катастрофы в современной России. Именно безальтернативность модели управления лучше любых определений говорит о фазе катастрофы, в которой мы сегодня находимся. Не кризиса — нет, кризис мы уже благополучно прошли, причем все его фазы — структурный, системный. А именно катастрофы, как процесса перехода социальной системы к своему новому состоянию. Какому — отдельный вопрос.

Катастрофа, как я уже писал, есть в первую очередь сингулярность пространства решений. Это пространство свернуто в точку. Когда материальный объект пересекает горизонт событий черной дыры, пути назад у него быть не может. Возврата нет. Законы природы не позволяют преодолеть барьер притяжения черной дыры в обратном направлении, так как вторая космическая скорость на горизонте событий становится равной скорости света. Далее — только один путь.

Да, сложный социальный субъект попадает в состояние катастрофы не сразу и не целиком. Звезда, попадая в зону притяжения черной дыры, проходит через несколько фаз своего разрушения, прежде чем быть поглощенной. Деградация сложной системы происходит неравномерно, а потому и катастрофическая фаза для разных подсистем наступает тоже в течение некоторого времени. Но она наступает всегда — рано или поздно.

Террор по сути своей — это управление, баланс которого смещен в сторону принуждения. Что делает его более затратным по сравнению с иными методами управления. Хотя иллюзия быстрого разрешения противоречий через насилие и возникает (поначалу), но очень быстро любой диктатор сталкивается с нарастающим валом противоречий новых. В Древнем Риме, к примеру, отдавали себе отчет в специфике директивного управления, и вводили должность диктатора, ограничивая ее достаточно строгим временным периодом.

Любое директивное управление, основанное на силе и тем более на насилии, имеет под собой рациональную основу либо в чрезвычайной обстановке (война, катастрофа), либо для мобилизации ресурса для его перераспределения в пользу стратегического проекта развития. Настолько важного, что такой проект можно рассматривать как своего рода войну.

При этом опять же, нужно понимать, что директивное управление по своей сути — это управление кризисное. И кризис, и катастрофа характеризуются неустойчивым состоянием системы. Задача директивного управления — не консервировать это состояние, а максимально быстро перевести его в устойчивое, пускай даже промежуточное.

Именно поэтому террор, как метод управления, может иметь рациональный подтекст — но лишь в одном, и достаточно узком диапазоне решений. Парадокс, но эффективное директивное управление — это всегда усугубление катастрофы до состояния, когда предыдущая система полностью и окончательно перестает функционировать. Чем быстрее директивное управление разрушит предыдущую систему, тем больший запас ресурсов можно будет сохранить. После разрушения предыдущей системы в образовавшийся «коацерват» вносится проектный зародыш будущей, более устойчивой, системы. Вокруг которого и будет создаваться новое устойчивое состояние.

На этом рациональная подоплека террора исчерпывается. Далее он становится не нужен и более того — вреден и опасен.

Однако есть и иное применение террору, как методу управления: попытка зафиксировать текущее состояние системы. Кризисное или даже катастрофическое. Именно это мы наблюдаем в сегодняшней России. Оправдан ли такой подход? Безусловно, нет.

Директивное мобилизационное антикризисное террористическое управление (можно вычеркнуть любое из этих определений, суть каждого из них в данном случае вполне совпадает с остальными) обладает критической особенностью. Такой тип управления «пробивает» все информационные каналы, переводя управление в «ручной режим». Ручной режим позволяет ускорять время принятия и исполнения решений, однако при этом существенно увеличивает количество ошибок как при их принятии, так и при исполнении.

На коротком отрезке эта особенность некритична. Однако если террор используется в качестве «нормы» управления, ошибки накапливаются и начинают создавать собственные противоречия и проблемы, в дополнение к тем, которые и вызвали необходимость перехода к террору.

Собственно, именно поэтому террор конечен. Он очень быстро накапливает новые неразрешимые противоречия, для решения которых нужно вводить новый уровень директивного управления. Как раз поэтому террор, будучи запущен, всегда стремится к своему расширению и углублению. Захватывая всё новые области и сферы жизни. Итог понятен — когда ресурсная база террора будет исчерпана, система будет разрушена, но проектного «зародыша» будущей более устойчивой системы не будет создано. И он появится стихийно, причем таких зародышей будет много. И после краха они поведут между собой жесткую конкурентную борьбу, по итогам которой новую систему будет создавать не лучший, а просто более успешный проект. Я не знаю, были ли большевики лучшим для России проектом по итогам событий 17-22 годов прошлого века. Может быть, был проект, который мог привести к иному развитию нашей страны, более благоприятному. Но большевики сумели «протащить» свой проект и победили в ожесточенной конкурентной борьбе. А потому стенания нынешних страдальцев о «России, которую мы потеряли», не имеют под собой никакой рациональной основы. Все остальные, кроме большевистского, проекты проиграли группе Ленина, а затем — Сталина. На чем «Россия, которую мы потеряли» перестала иметь хоть какое-то значение.

Сегодня мы находимся в том же сюжете. Путин и его клика вынужденно перешли к террору, не имея при этом никакого альтернативного проекта развития страны помимо имеющегося, который обанкротился и утратил устойчивость. Террор — это лишь попытка удержать существующее положение вещей. Которая завершится крахом всей системы и переход ее в «коацерват» без проектного зародыша будущей устойчивой системы. По факту это тот же самый сюжет краха Российской империи. Мы вернулись в тот же исторический период, а значит, и выход из него будет происходить по тому же сценарию. Правда, не факт, что победителем в этот раз будут «нео-большевики». Как раз здесь определенности нет и быть не может.

И последнее. Каким должен быть устойчивый проект развития, который гарантировано позволит избежать нового оборота колеса по тому же самому пути, который мы проходили в 17-91 годах 20 века?

Ключевой особенностью всех предыдущих моделей была фиксация дихотомии «власть-собственность» в одних руках. Государство становилось монопольным собственником, сохраняя всю полноту власти в своих руках и монополизируя ее. Отличия заключались лишь в балансах распределения доходов — в СССР он был существенно смещен в сторону социальных расходов, в капиталистических версиях России (до 17 года и после 91 года) этот баланс был смещен в пользу собственников-олигархов. Но суть оставалась прежней. И именно неразделенная власть-собственность в конечном итоге делала модель неустойчивой и приводила к ее краху. Что в 1917, что в 1991, что сегодня. «Когда третий раз бьют по морде, проблема не в паспорте, а в морде» ©

Устойчивый проект, который позволит уйти от повторения катастрофических циклов заключается в разделении власти и собственности. На этом пути мы получим принципиально новую систему отношений социума и власти. Со своими противоречиями и своими кризисами — но другими.

При этом сегодня ситуация неизмеримо сложнее, чем сто лет назад. Сегодня мы на уровне мировой цивилизации находимся перед новым глобальным проектом, куда нас буквально втаскивают — проектом «новой нормальности» Клауса Шваба и стоящих за ним глобальных корпоративных структур. В этом проекте Шваб и корпорации стремятся вернуть власть-собственность в одни руки, но только теперь и властью, и собственностью намерены владеть корпоративные структуры управления. То же самое, только вид сбоку. «Новая нормальность» (она же «новый фашизм») возвращает всех нас в то же самое историческое «колесо». Только место государства в этом колесе займут корпорации.

Именно поэтому сегодня устойчивый проект развития, на базе которого можно создать устойчивую модель управления, должен обойти оба «колеса», где в одном государство, а в другом — корпорации будут концентрировать в своих руках и политическую власть, и собственность.

При этом нужно понимать — пока режим Путина функционален, выдвинуть такой проект невозможно. Террористическое фашистское государство Путина и его клики будет защищать свою «стабильность» до самого конца, истребляя (в том числе и в буквальном, физическом, смысле) любую альтернативную реальность. Выдвинуть и разработать такой проект станет возможно только после краха путинского режима. А после этого нужно будет в ожесточенной конкурентной борьбе победить другие проекты. Что совершенно не предопределено.

Но шанс есть. Он есть всегда. И это, пожалуй, главный источник оптимизма на нынешнем этапе.

Источник: Эль Мюрид

comments powered by HyperComments

Ещё по теме