30042017Популярное:

На Далекой Амазонке (7)

Продолжение. Начало здесь, здесь, здесь, здесь, здесь и здесь.

На суше и на море

На самом деле, этой войны не могло не случиться. Ее хотели все. Синьор Ривадавия (позже он похвастается в мемуарах) весьма гордился красиво проведенной интригой. Ему удалось создать  конфликт, в итоге которого Байрес имел все шансы урезать права «внутренних» и взять под контроль Монтевидео, при этом показав Лондону, что власти Байреса до конца были против, и война начата «безответственными элементами», на их страх и риск, а дальше уже выбора не было. Однако и Дом Педру не имел оснований жаловаться: быстрая и победоносная (а какая же еще?) война укрепляла его позиции в принципиально новой обстановке.

Ибо в марте 1826 года в Лиссабоне, наконец, усоп долго болевший король Жоао, успев перед смертью надиктовать назначение дочери, Изабеллы Марии, регентом королевства «до тех пор, пока не вернется мой сын». То есть, Дом Педру, автоматически ставший в момент кончины Его Величества королем Педру IV Браганца. Ударом это не было: отца император любил, но что тот не жилец, знал, как и все, – и теперь законному наследнику следовало решать, как претворять в жизнь то, что давно уже было задумано и согласовано с папой. Они, как мы уже знаем, понимали друг друга и полностью соглашались в том, что Португалия и Бразилия должны остаться единым целым. А что расстались, так ничего страшного: как мудро говаривал еще не родившийся Владимир Ильич, чтобы объединиться, нужно размежеваться. Ну и, разумеется, максимально сблизить две страны политически.

Однако это в общем и целом, — а как быть с конкретикой? Покинуть Рио король Педру IV не мог («Я остаюсь!» обязывало), да и не хотел: на фоне богатой, перспективной Бразилии, со временем вполне способной, как представлялось, стать первой в тандеме, престижная, но маленькая и нищая Португалия явно проигрывала, а передавать корону младшему брату, Мигелу, император не собирался. Они были очень разными: в отличие от «папиного» Педру, дом Мигел, любимец жесткой и предельно фанатичной матери,

был крайним консерватором, мечтавшим вернуть страну во времена до всяких революций. Что уже и показал, в 1824-м учинив (с подачи мамы и самых «черных» кругов общества) кровавый путч против кортесов и отца, сорвавшийся лишь потому, что дома Жоао спасли англичане. После чего Мигела выслали в Вену, и теперь он выступил с осторожными претензиями на престол, упирая на то, что папенька ведь завещал «одному из сыновей, когда вернется», а они оба не в Португалии, и Педру вернуться не может, а значит, королем следует быть ему.

Это, впрочем, шло на уровне разговорчиков: Педру знал брата, знал маменьку, и понимал, что Мигель на троне – крах всех планов, а к тому же еще хаос в стране, и еще хорошо, если не кровавый. Поэтому, объявив, что престол принимает, вызвал к себе брата, — и пока тот плыл в Рио, даровал исторической родине конституцию, копию бразильской, названную Португальской Конституционной Хартией. Кортесы приняли ее с восторгом, ибо она была, во-первых, куда либеральнее имевшейся, а во-вторых, резко усиливая власть монарха, могла примирить либералов и набравших силу «ультра», кучковавшихся вокруг алчущей крови королевы-матери.

Но «ультра», конечно, были крайне недовольны «бразильскими фокусами», — и кстати, Большие Дворы тоже отнеслись с непониманием. В Европе расцветала корчевка всего, оставшегося от революций, в Париже, где «ничего не забыли и ничему не научились» Бурбоны, открыто называли Педру «Бонапартом» (страшнейшее ругательство по тем временам), да и в Лондоне императора считали «якобинцем» (до прав личности, прописанных в его конституции Англия доросла лишь через четверть века).

Впрочем, права короля чудить, как хочет, коллеги не оспаривали, — ибо король имеет право на все. И 2 мая, подготовив почву, Педру объявил свою волю: отрекся от прадедовской короны в пользу Марии да Глория, своей старшей дочери шести лет от роду, мужем которой и регентом, пока не вырастет, будет принц Мигел, если присягнет на верность конституции. Но с оговоркой: все потом. Пока же идет война, глава государства ни на что не должен отвлекаться,

и брат ему нужен, потому что кому ж и верить, если не брату, —  вот, стало быть, пусть сестра остается в Лиссабоне регентом, а все остальное в шесть часов вечера после войны. Возражения есть? Возражений не было. Логику императора признали здравой все, в первую очередь принц Мигел. Он на все согласился, во всем покаялся, бойко присягнул, и 5 ноября обручился с племянницей.

Война меж тем шла ни шатко, ни валко. Казалось бы, все предпосылки для быстрой и элегантной победы были налицо: Лондон выписал обещанный транш, Объединенные Провинций никак не могли определиться с мобилизацией (никто не хотел подчиняться Байресу, а Байрес настаивал на своем «особом статусе»), пополнения, оперативно доставленные морем в Cisplatina, дали генералу Лекору возможность перейти в наступление и потеснить ополченцев с «отпускниками», заняв многие ранее освобожденные городки, — но и только.

Сражаться в пампе добровольцы (армия Империи была наемной) просто не умели, стоило им покинуть форпосты, — и летучие отряды Стрелка били их, как хотели, не пропуская обозы. Что, разумеется, императора не радовало, но и особо не огорчало: всем было понятно, что судьба кампании решается не в степях Восточного Берега, а на море. Флот Империи, если не качественно, то количественно превосходил флот Буэнос-Айреса (у «внутренних» провинций флота не было вообще), военные моряки у Империи были, а у Буэнос-Айреса практически отсутствовали,

и задача на 1826-й казалась очевидной: войти в Ла-Плату и захватить порты южнее Байреса, а затем занять (или, как минимум, блокировать) сам Байрес. С первым вопросом справились относительно легко: великая река оказалась под полным контролем бразильцев, потрепанный флот противника отошел на юга, в порт Кармен-де-Патагонес, Буэнос-Айрес от внешнего мира отрезали, а вот потом все забуксовало. Ибо, как выяснилось, свои планы имел кое-кто еще.

Нет, англичане, безусловно, поддерживали Бразилию. И потому что старые союзники, и потому что с Провинциями у них были свои счеты (в 1806 и 1810 сэры пытались захватить Байрес, но крайне неудачно, а такое не забывается). Так что, формально никаких проблем. Дали заем, потом еще один, разумеется, под «военные» (то есть, повышенные) проценты, Англия поставляли (естественно, по «военным», то есть, повышенным ценам) нужные товары и военное снаряжение. ей втридорога необходимые товары и военное снаряжение.

Однако в то же время англичане навели мосты и с Провинциями. Старые счеты старыми счетами, а кто было вспомнит, тому глаз вон: полная гегемония Империи на всем побережье Лондон не устраивала. Поэтому сеньору Ривадавия дали заем, разумеется, под «военные» проценты и начали, естественно, по «военным» ценам поставлять нужные товары и военное снаряжение. Ясное дело, негласно, через частные торговые дома, — но посланник Британии в Рио дружески попросил императора учесть, что война войной, а экономические интересы подданных нейтральной Англии страдать не должны, так что, суда под «Юнион Джек» следует в Байрес пропускать, потому что иначе капитаны Royal Navy обидятся.

В итоге, блокада была, но не совсем, а когда блокада «не совсем», это уже, собственно, и не очень блокада. К тому же, в регионе вдруг появился очень опытный и толковый моряк — Гильермо Браун, пребывающий в длительном отпуске адмирал Его Величества, исключительно из любви к приключениям принявший командование флотом Соединенных Провинций, то есть, Буэнос-Айреса. После чего морские баталии пошли с переменным успехом, захватить Кармен-де-Патагонес, базу ВМФ противника, бразильцам так и не удалось, —

а сеньор Ривадавия, политической идефикс которого было перехватить у Рио лавры любимой жены Альбиона, считал себя «счастливейшим человеком в мире». С полным на то основанием — успехи флота так подняли престиж Буэнос-Айреса, что осенью 1826 года ему удалось воплотить в жизнь свою заветную мечту: возникшая на волне восторга партия «централистов» пробила в Конгрессе «конституцию 24 октября». Зыбкий «союз» превратился в федерацию, Байрес – из «первого среди равных» в столицу, а лично дон Бернардино стал первым президентом.

The peace process hasn´t alternative

Однако же речь о Бразилии. Изначальные планы которой, — прийти, увидеть, победить, — лопнули. Легкой прогулки на юг не случилось. Нужны были деньги и солдаты. Пришлось повышать налоги, чему никто и никогда не радуется, — а уж на севере, где не понимали, зачем оплачивать южные затеи, не радовались втройне, пришлось вводить внутренние займы (правда, «новые люди», опора и надежда Педру, отнеслись с пониманием, получив заверения о грядущих льготах), пришлось брать людей откуда угодно: мелких уголовников («Искупишь кровью!»),

бродяг и нищих (этих просто ловили на улицах), негров в обмен на свободу (рабов, готовых воевать, правительство не отнимало, а выкупало, на что опять-таки требовались деньги). Естественно,   времени обучать не хватало, особых побед от таких вояк ждать не приходилось, тем паче, что на запах деньжат потянулись мухи, без которых ни одна война не бывает: подрядчики жульничали, чиновники воровали, — и все это сказывалось на солдатском котле и выплатах, то есть, на моральном духе.

Тем не менее, к концу года новые подразделения были кое-как подготовлены и переправлены к границе Cisplatina, куда прибыл лично Дом Педру, красиво поучаствовавший в нескольких стычках, заработавший авторитет в войсках и решивший было командовать лично, вдохновляя солдат, — однако жизнь распорядилась иначе: 11 декабря в Рио умерла Леопольдина. Оставшись, как всегда в таких случаях, на хозяйстве, она, даром, что тяжело переносила последствия выкидыша,

держала вожжи крепко, и по мнению врачей, поправилась бы, кабы не «жестокая меланхолия» (депрессия), вызванная, — по общему мнению двора и «улицы», — наличием «Домиты». Так что, Педру, вернувшись в плачущий Рио (императрицу обожали все) обнаружил, что относятся к нему куда холоднее, чем раньше, тем более, вернулся он с фронта отнюдь не в лаврах победителя, которому простили бы многое.

А между тем, на юге наконец-то сформированная армия Объединенных Провинций пересекла Ла-Плату и, чего уж вовсе никто не ждал, двинулась за пределы Cisplatina, в хоумленд Империи, атаковав совершенно обескураженных бразильцев, притом достаточно успешно, а вот контратака генерала де Барбасены при Итуанго 20 февраля 1827 года оказалась далеко не так убедительна. Не то, чтобы поражение, — противник, прикинув силы, ушел восвояси, — но ни в коем случае и не победа, несмотря на звонкую реляцию в Рио. После чего, все на полгода свелось к мелким стычкам,

а в ноябре британский посол в Рио сообщил Дому Педру, что правительство Его Величества, которое он, виконт Стренгфорд, имеет честь представлять, полагает продолжение конфликта вредным для интересов международной торговли. В связи с чем, предлагает императору начать с Буэнос-Айресом переговоры, а он, со своей стороны, гарантирует, что интересы Империи будут в максимальной степени удовлетворены. Тогда же посол в Байресе сообщил сеньору Ривадавия, что кабинет Его Величества, которое он, виконт Бэйли, имеет честь представлять, полагает продолжение конфликта вредным для интересов международной торговли. В связи с чем,

предлагает президенту начать переговоры с Империей, гарантируя, что интересы Объединенных Провинций будут удовлетворены в полной мере. Высказано было не жестко, как совет, и дон Бернардино, у которого дела шли лучше некуда, — войска Риверы как раз вынудили бразильцев уйти из Монтевидео, — намека не понял. От имени всех провинций, на основании «конституции 24 декабря», — и вскоре, 7 июля, был вынужден подать в отставку: в Байресе имелось достаточно важных персон, считавших, что они ничем не хуже и очень уважавших виконта Бэйли.

Естественно, намека предпочел не понять и Дом Педру. Притом, что все складывалось непросто, война на море все же шла с перевесом в пользу Империи, и к тому же, был неплохой шанс добиться перелома на суше. Провинции уже бросили в дело все, что могли, а у него был стратегический резерв: в начале 1827 он отправил в Европу доверенных людей, — полковника Уильяма Коттера в Ирландию, полковника Карла Гитлера в Баварию, — чтобы набрали и привезли наемников для ударных частей. Вернее, не совсем наемников, а тех, кто желает изменить жизнь к лучшему, послужив в армии, а потом получив ферму и подъемные, —

и в начале января 1828 года завербованные прибыли. Ирландцы, — почти три тысячи, — из крестьянской бедноты, с военной службой незнакомые (но это не напрягало: всем было известно, что гэлы после муштры становятся прекрасными солдатами), а немцы, примерно две тысячи, народ посерьезнее. Херр Гитлер старался подбирать не просто охочий люд, а людей солидных, ветеранов наполеоновских войн, чин-чином заключая детально проработанные контракты.

Начали подготовку, и вскоре с уроженцами Зеленого Острова начались проблемы. Кое-кто, узнав о войне, ушел в отказ, утверждая, что м-р Коттер их об этом не предупредил (их, поуговаривав, отправили на север, поднимать целину, наделив землей, но не выплатив подъемные), а остальные, решившие повоевать, злились из-за дисциплины, которую офицеры, добиваясь скорейшего результата, наводили жестоко. К тому же, всем чужие, не знающие языка парни, не зная, чем забить досуг, запивали тоску и страх перед скорой отправкой на фронт дешевой кашасой, — а пьяный paddy, уж поверьте человеку, живущему недалеко от ирландского паба, это очень тяжелый случай.

Начались эксцессы, скандалы, драки с местными, — особенно с черными рабами, которых наемники дразнили «макаками», что неграм очень не нравилось. А ирландцам не нравилось, что и начальство, и местные «полубелые» во всех случаях занимают сторону негров. Хотя уж что-что, а это в бразильских, тем паче, южных условиях никого из знающих людей не удивляло. Ибо: ну да, черные, ну да, юридически не люди, — и что с того? Нормальные ж люди, не какая-то рыжая гопота.

Драки, между тем, стали нормой жизни. Перешли в побоища. Потом в ночные поножовщины. Всеми непонятые, paddy психовали, и в казармах назревало что-то нехорошее, — а потом в порох упала искра, с той стороны, откуда никто не ждал, — из немецких казарм. Там, в принципе, особых проблем не было, но конфликты раз за разом случались: возрастные дядьки, и под шрапнелью бывавшие, и в штыковые ходившие, считали себя круче ни с кем никогда не воевавших муштровиков, подгонявших старых солдат под новые, принятые в Империи стандарты. За это пороли, и хотя порка за пререкательства была прописана в контрактах, гансы ворчали. А 9 июня 1828 случился перебор.

Пустяк, казалось бы. Некий Герман Греф, экс-капрал вестфальской армии, украл гуся и был приговорен к 50 плетям, а когда попытался возражать, — дескать, согласно контракту, за мелкое воровство положено от 12 до 15 «горячих», — за неуважение к решению офицера огреб по полной программе, 250 плетей, как за дезертирство. Фактически, это означало смертную казнь, и после двести десятого удара немцы не выдержали. Строй рассыпался, полумертвого Германа вызволили, офицеров, схватившихся за пистолеты, начали бить, а когда те разбежались, — ловить. Естественно, на шум прибежали из соседних казарм и бодег ирландцы, — и началось.

Для начала разгромили дома особо нелюбимых начальников. Затем, взломав арсенал и расхватав оружие, двинулись в город, — выражать протест, — по дороге мордуя черных (немцы, правда, старались негров защищать) и разбивая бочки в попутных распивочных, — и наконец, уже в состоянии полного изумления, начали грабить все подряд, отвечая огнем на попытки вразумления. В общем, описать события вечера и ночи под силу разве что Босху, а наутро стало ясно:  гарнизона Рио для укрощения зеленых чертей и розовых слоников не хватает, —

в связи с чем, власти начали раздавать оружие штатским. Включая, конечно, рабов, которым в сложившейся ситуации полностью доверяли, справедливо полагая, что carioca, хоть белый, хоть черный, рушить свой город не позволит никому. В итоге, к вечеру 10 июня волну остановили и отжали обратно в казармы, где солдатики заняли глухую оборону, благо, боеприпасов хватало, а император запросил помощи у капитанов английских и французских военных судов, стоявших в порту.

Те, разумеется, не отказали, и на третий день мятежа немцы, четко оговорив условия (никаких расстрелов, порки от 22 до 63 «горячих»), сложили оружие. Ирландцы же, выяснив, что усмирять их, кроме французов, — куда ни шло, — явились еще и проклятые limey´s, открыли по красным мундирам огонь, и окончательно казармы пали только утром 12 июня, после тяжелого штурма, при больших потерях с обеих сторон.

Далее, естественно, пошли оргвыводы. Большинство немцев отправили на целину с минимальными подъемными. Большинство paddy за казенный счет обратно за океан. Но главное, в итоге мятежа исчезли два потенциально лучших подразделения Империи, и теперь, когда о наступлении не приходилось и думать, Дом Педру был вынужден подчиняться желанию Лондона. Уже через две недели в Рио прибыла делегация Объединенных Провинций, а 27 августа был подписан Convención Preliminar de Paz, — предварительный мирный договор, — фактически продиктованный британским «независимым наблюдателем» маркизом Понсонби.

Условия простые и понятные. Поскольку уважаемые друзья проявили равную доблесть, компромиссу нет альтернативы, Бразилия расстается с Cisplatina, сохранив только несколько небольших участков, военные затраты ей должны возместить Объединенные Провинции, как зачинщик конфликта, но свободная Banda Oriental будет независимым государством Уругвай, гарантом самостийности которого готова быть Англия. Рассчитывающая взамен на беспошлинную торговлю в портах всех трех стран района Ла-Платы. И да, чтобы не забыть, правительство Его Величества категорически против диктата Буэнос-Айреса «внутренним» регионам. Таково мнение лорда Каннинга, главы Форин офис, и если кто-то не согласен…

Несогласных не было. То есть, были, конечно, но в присутствии маркиза все улыбались. Кроме разве Антонио «Стрелка» Лавальехи, однако его к тому времени отстранили от политики, сделав ставку на понятливого и договороспособного Фруктуозо Риверу. Злость, обиду и разочарование сбрасывали, разбираясь между собой. В Буэнос-Айресе полностью рухнули в никуда «централисты» вместе с «конституцией 24 ноября», и все стало, как раньше, даже круче, потому что «жесткая» федерация превратилась в «мягкую», став отныне Аргентинской Конфедерацией. Императору же предстояло объяснять причины такого исхода общественности: приподнявшей голову «старой оппозиции», но главное, тем, на кого он опирался и кто вложил в войну немалые деньги: торговым домам, рассерженным потерей лучшего порта Ла-Платы.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме