24062017Популярное:

На Далекой Амазонке (23)

Окончание. Ссылки на предыдущее здесь.

Без жуликов и воров

Приход к рулю Эрмиса Родригеса да Фонсека, племянника Отца Республики, абсолютное большинство «всей Бразилии», — то есть, 6% достаточно грамотных, чтобы заполнить избирательную анкету, встретила с изумленным восторгом. Изумленным, потому что никто не верил в возможность потеснить «кофе с молоком», а с восторгом – ибо маршал, ученик Бенжамена Констана, некогда адъютант графа д'Э, мужа принцессы Изабеллы, имел репутацию кристально порядочного человека, безмерно далекого от олигархов и считающего их препятствием на пути прогресса.

От него ждали перемен, и он, наверное, сам хотел изменить все к лучшему, однако объективная реальность, мягко говоря, не способствовала. Падение цен на кофе сделало недавнего «тигра» драной кошкой, едва сводящей концы с концами, и хотя страна строилась, — сеть железных дорог росла, заводы и фабрики возникали десятками, иммигранты прибывали десятками тысяч, включаясь в работу, — все хорошее, в основном, принадлежало инвесторам, которым и уходило большинство прибылей. А ведь и проценты по долгам за спасение «кофейных королей» нужно было оплачивать вовремя, чтобы не копить пеню. Так что, налоги скакали не вниз.

К объективным факторам добавились субъективные: вместе с маршалом под поддержанным абсолютным большинством избирателей лозунгом Baixo com o trapaceiros e ladrões!Прочь жуликов и воров!»)  пришло явление, до тех пор Бразилии совершенно незнакомое – взятки. А также попилы и откаты. Ранее-то, как мы знаем, чистых «барашков в бумажке» страна не знала, все держалось на полуфеодальном «патронаже», системе взаимных услуг, знакомств, родства и связей как по горизонтали, так и по вертикали. Своим шли навстречу во всем, чужим не делали одолжений ни за какие деньги. А теперь оказалось, что можно брать и просто деньгами,

чем окружение сеньора Эрмиса и занималось с полной отдачей, даже вдохновением, и их можно понять. Своей-то команды у маршала не было, его втянула в процесс пестрая компания мелких политиканов из «младших штатов», на деньги «каучуковых королей» создавшая «борца с властью жуликов и воров», — и теперь, дорвавшись до шанса погрязнуть в коррупции, борцы с коррупцией, никакими феодальными комплексами отродясь не обремененные, отрывались вовсю.

А поскольку рыба гниет с головы, новые правила игры быстро сползали вниз по новой кадровой вертикали. Лично же президент, по мнению решительно всех мемуаристов, «человек безупречно, болезненно честный», мыслил военными категориями, и совершенно не понимая, куда попал, единожды поверив кому-то, — особенно тем, кто сделал ему что-то доброе (скажем, привел в президенты), ничего не прося взамен, — верил навсегда.Ну как навсегда… Если факты вопили уж вовсе благим матом, дом да Фонсека, как пишет Жулиан ди Мелу, один из его близких друзей,

«приглашал заподозренного на беседу, предлагал ему ознакомиться с документами, а затем, сверля визави своим знаменитым орлиным взором, отрывисто, словно на поле боя, бросал: “Готовы ли Вы, сеньор Х, дать слово чести, что это ложь?”. После чего, если собеседник не мялся, а быстро и открыто, глядя в глаза, говорил “Клянусь честью и всем святым, это гадкая ложь!”, маршал с радостной улыбкой обнимал его и совсем иным, обычным своим дружеским тоном приглашал выпить кофе и забыть недоразумение. Источник же сведений, как бесчестный клеветник, отныне терял всякую возможность удостоиться личного приема».

Забавнее всего, что мнения своего маршал не менял никогда, до конца жизни так и будучи уверен в том, что министр Х стал миллионером, потому что нашел затонувший корабль с сокровищами пиратов, начальник полиции Y – получив наследство от дяди из Лиссабона, о котором ничего раньше не знал, депутат Z — три раза подряд сорвав главный приз в лотерее, и так далее. Но итоги такой работы с кадрами можно, надеюсь, не расписывать в деталях.

К тому же, пришла еще одна беда, откуда совсем не ждали: рухнула «каучуковая империя», самая молодая и динамичная отрасль бразильского экспорта. Несмотря на лютый надзор и страшные сроки, грозившие любому, кто попытается вывезти из страны семена гевеи, отчаянный м-р Викхем (о, это отдельная захватывающая история!) сумел совершить невозможное. И вскоре выяснилось, что «научный» способ получения каучука продуктивнее «природного», а в Малайе, где сэры учредили плантации, нет грибка microciclus, самого страшного врага гевеи.

Так что, всего за год-полтора дешевый британский каучук вытеснил с рынка бразильский, — и в Манаусе, «чудо-городе на Амазонке», где трамвай пустили раньше, чем в Москве, а в шикарном оперном театре блистали Карузо и Анна Павлова, началась волна самоубийств: кто был всем, не хотел возвращаться в ничто, и вскоре «столица каучука», как и прочие «чудо-города», превратилась в полупустой, никому не нужный городишко в самой глухой глухомани.

От такого хука федеральный бюджет, и без того уже находящийся в состоянии грогги из-за никак не повышавшихся цен на кофе и необходимости покупать излишки, впал в кому, усугубленную попыткой особо одаренных финансистов спасти ситуацию, врубив печатный станок на полную мощность. Все стало так плохо, что все предыдущее казалось белой полосой, каждый штат боролся за выживание, привлекая инвесторов на любых условиях, а из «низов», которые, естественно, оплачивали банкет, внезапно вылетели протуберанцы нового для Бразилии красного цвета, во всех оттенках, от нежно-розового до густо-багряного.

Резко окрепли профсоюзы. Стачки сделались длинными и упорными. Невесть откуда взявшиеся уличные трибуны с очень разными, — немецким, ирландским, испанским и прочими акцентами, — на многотысячных митингах орали чудовищные вещи, от «Собственность – это кража!» до «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», и митинги эти все чаще заканчивались драками с полицией, по масштабу напоминавшими сражения.

Но, впрочем, все это были еще даже не цветочки, а так, бутончики. Даже, скорее, завязь. Полновесные же, сочные ягодки созрели в глубинке, куда прогресс, пришпориваемый инвесторами, на всех уровнях нашедшими идеальный общий язык с «людьми чести» по версии маршала Эрмиса,  рвался галопом. И даже не галопом, а если уж совсем точно, на всех парах…

Третье пришествие

Однако о паровозах позже. Пока что давайте не о них, и даже не о шпалах, а об истоках. Ибо многие говорят о войне в Contestado, — обширной спорной территории между южными штатами Парана и Санта-Катарина, как о «втором Канудусе», а это не так. Разве что, на первый взгляд. Да, и там, и там – степи. Но, в отличие от выжженных северных sertao, на юге – пампа. Идеальный климат, густые леса и тучные луга, со стадами и табунами не в несколько сотен, а во многие тысячи голов, и край, в отличие от Баии, малолюдный, почти неосвоенный. Разве что на самых украинах — фазенды «полковников», сдававших пастбища в аренду пеонам-гаучо, однако арендаторов не так много. Незачем, потому что сядь на коня, и через день пути, — уже «ничейные» земли, и селись-не хочу.

Вот с колониальных времен и селились в тех местах «кабокло», вольные люди всех оттенков кожи, такое себе своеобразное казачество. Жили просто, бедно, но сытно,  нравы были суровые, по принципу «война это мир». Чувство чести обострено до предела, культура вендетты отточена до синего звона, с «правильными полковниками» дружили и скота  не угоняли, с «неправильными», хотя и не слишком кроваво, враждовали из поколения в поколение. Ни farrapos в 1835-1845, ни maragatos в 1893-1895 не поддержали, — а зачем? Люди имеют право воевать, но для кабокло эти войны чужие. Во-всяком случае, пока их не трогают. И поскольку их не трогали, ничего не менялось. Вчера не отличалось от год назад, а сегодня от вчера, а на завтра не загадывали, и день за днем, месяц за месяцем, год за годом возвращался ветер на круги своя.

Но пришли новые времена, а с ними новые люди, одетые по-городскому. Они ездили по пампе,  что-то писали, что-то измеряли, честно платили за ночлег и продукты, и кабокло, чтя законы гостеприимства, не причиняли им зла и не задавали вопросов. А потом вдруг появились рабочие и начали ставить на не своей земле поселки, валить лес в не своих лесах и портить не свои пастбища, пугая скот. Причем какие-то странные рабочие, щебечущие на каком-то птичьем языке, вроде бы знакомом, но не простом и понятном португальском. Не знающие порядков пампы и не уважающие ее обычаев.

Это напрягало, а когда «батьки» aldeias livres (что-то вроде станиц) приезжали к дружественным «полковникам», чтобы расспросить, чего чужакам надо, грамотные друзья говорили такое, что ни в какие ворота не лезло, и ясно было только, что сами, по доброй воле незваные пришельцы не уйдут. А раз сами не уйдут, нужно помочь.

Вот с 1902 года и начались налеты. На лесопилки, на усадьбы враждебных «полковников», с какой-то стати начавших пересекать установленную межу, на землекопов, рывших какие-то непонятные ямы, на фермы «птичек», — власти очень поощряли «вторичную колонизацию», то есть, заселение пустующих краев иммигрантами, в основном из Италии, а кабокло для властей как бы и не существовали, потому что в налоговых списках не значились.

Разумеется, появились полицейские разъезды, с которыми воевать было куда интереснее, и по пампе загуляли атаманы, охотившиеся за правоохранителями, — в 1905-1906 гремел бывший maragato Деметрио Рамос, в 1911-м — Алейхо Гонсалвис де Лима, еще один бывший maragato. Их приметы расклеивали в поселках, обещая награду за содействие, отслеживали, если получалось, отлавливали, убивали, но появлялись новые, и степнякам это даже нравилось, ибо экстрим и новости.

А потом, — вдруг, резко, — потемнело. Чужаков стало много, тысяч семь, или восемь, или еще больше, — кабокло в премудростях счета искушены не были, и они, перестав копать ямы, разбрелись по «полковничьим» фазендам, соглашаясь работать даже за еду. Из-за чего старых пеонов начали рассчитывать и прогонять, и они вместе с семьями перебирались в пампу, жалуясь старым друзьям на обиды, — и тут кабокло вообще перестали что-то понимать.

Впрочем, возьмись им кто-то объяснить, они вряд ли поняли бы, что строительство железной дороги из Сан-Паулу в Порту-Аллегри через Санта-Катарину завершено, что 6,696 квадратных километров земли, — по 15 кэмэ на восток и на запад от полотна, — решением штата отчуждены, и это утверждено в Рио, хотя и противоречит Закону № 1850 «О занятой земле». А уж что «полковникам» нанимать итальянских нищебродов выгоднее, чем платить положенную долю «старым пеонам» своей familia, пусть это и противоречит благородным канонам «патронажа», кабокло и вовсе в толк бы не взяли. Но вот что если сидеть сиднями и ждать дальше, можно дождаться только беды, — это до них дошло.

В общем, повторяю: не Канудус. Наоборот: на Фавелу стекались униженные и оскорбленные, чтобы отделаться от государства, а государство гналось за ними и требовало себя уважать, здесь же  люди никуда не бежали, просто жили на своей земле, а государство явилось к ним с претензиями. Более того, проложило дорогу для Железного Коня, мешавшего скоту пастись. Это логично сравнивать, скорее, с «индейскими войнами», ибо в прериях Северной Америки творилось примерно то же. Хотя, если уж быть совсем точными, нечто общее между Канудосом и Контестаду все-таки было, — и тут самое время рассказать о Três Santos, Трёх Святых…

…Задолго до времен, о которых речь, — еще и Дом Педру II был молод, — в пампе появился монах по имени Жоан Мария ди Агостини, итальянец. С 1844 по 1870 бродил он по краю, испытывавшему острый дефицит в падре, отпевал, крестил, если просили, венчал, не беря мзды, — и считался праведником. Помимо прочего, упорно, год за годом, проповедовал на тему «Ребята, давайте жить дружно», убеждая не враждовать, уважать друг друга, потому что рано или поздно в их райскую землю придут черти, и против чертей придется драться сообща. Был он при этом красноречив, убедителен, и к 1870-му, когда монах, уже совсем старенький, отдал Богу душу, в пампе уже не было вендетты. А умирая, святой человек просил огорченных кабокло не тужить, потому что, если станет совсем плохо, он обязательно вернутся, — при условии, что в пампе не будет вражды.

Ему поверили, его очень ждали, — и примерно в 1895 он пришел. То есть, не он, — пришелец, хотя и очень похожий на легендарного старика, умершего четверть века назад, был гораздо моложе и смуглее, его (правда, кабокло были не в курсе) звали Атанас Маркаф и родом он был из Ливана, но речи его очень походили на речи первого монаха. Как сам он говорил, дух старика вселился в него, и он стал Жоаном Мария, обязанным идти в пампу, потому что скверные времена уже близко. И: «Я на стороне тех, кто страдает», Новый Жоан Мария рассказывал пастуха о событиях в большом мире, бранил Рио и Республику, хвалил героев-maragatos, а в целом, проповедь его сводилась к тому, что жить ему, похоже, недолго, сердце огнем горит, а впереди беды, голод и войны, и без него кабокло придется трудно, но когда станет совсем плохо, он вернется.

К нему привыкли, его, как и первого Жоана Мария, полюбили, и примерно в 1900-м, похоронив, искренне оплакали, — а вскоре появился еще один монах, называвший себя Жозе Мария де Санто Агостиньо, братом Жоана Марии. Как сам рассказывал, был он когда-то страшным грешником, обреченным Аду, но брат отмолил его у Святой Девы, и Дева заступилась перед Сыном, выпросив прощения, а потом послала к людям пампы, ибо час испытаний уже на пороге и нужно готовиться.

Судя по сохранившимся полицейским протоколам, так он и было (до просветления звали монаха Мигелом Лусена ди Боавентура и был он в розыске как дезертир и насильник), но в пампе человека оценивали по делам его, а Жозе Мария оказался безупречен. Опытный травник, целитель и костоправ, он отличался от обычных знахарей, — вел дневники, ставил опыты, изобретал снадобья из трав и змеиного яда, — проповедовал уважение к соседу, к животным, к природе, наставлял превыше жизни беречь честь и достоинство, не обижать слабых.

Умел находить воду (открытые им ключи по сей день именуют «святыми водами» или «водой монаха») и точно предсказывать погоду. Успешно лечил тяжелые болезни, срезал бельма и даже исцелил от псориаза благородную даму, жену местного «правильного полковника» Франсиско де Алмейды. Однако наотрез отказался от золота, вместо того попросив выделить флигель под аптеку и бесплатную больничку для всех, чем окончательно заслужил восхищенную славу и репутацию святого человека, пришедшего на землю только ради спасения больных и нуждающихся, а уж если дает совет, так это всем советам совет.

Если Деве нужен джихад

Вот к нему-то, когда стало ясно, что отсидеться не получится, пришли старшины кабокло и несколько местных «патронов», живших по старинке, с вопросом: что делать? Готовиться, был ответ, ибо черти пришли. Положиться на Христа и особенно Деву Марию, ибо (в отличие от Канудуса) это не Конец Света, но Великое Испытание. Нужно объединяться под единым знаменем «Царства Небесного», — белым полотнищем с зеленым, цвета травы и листвы, крестом, как у рыцарей-монахов. Отказаться от денег, перейдя на обмен плодами труда своего. Чистить ружья, — и ничего не бояться, ибо после победы все павшие за дело Божье оживут юными и сильными.

И еще: Рио нам не указ. Мы отдельные. Для всех друзья, но кто придет к нам со злом, тот черт и враг. Вот ты, — ткнул пальцем, — будешь императором, но не владыкой, а просто потому что без императора нельзя, а вы, — опять показал, кто, — будете «рыцарями Круглого стола», защитниками нашего монарха. Я же, — особо повторил, несколько раз, — не Наставник. В каждом поселке есть чистые люди (он называл имена, и это были, в самом деле, достойные имена), которые пусть и будут наставниками в «оплотах  небесного царства», где все братья и сестры и все готовы биться во славу Девы.

В общем, в гуру не лез. Определил наставников в каждый поселок и сказал, что каждый поселок будет «небесным царством», живущим в братстве и совместно защищающимся, — и дав такие наставления, вместе с тремя сотнями «верных», отказавшихся его покинуть, пошел в городок Такуапусу, близ владений старого друга, «полковника» Алмейды, где и обосновался, подняв флаг Божий. Люди его вели себя непривычно для кабокло тихо, не пили, не скандалили, никого не обижали,

но  местный «неправильный полковник», некто Франсиску де Альбукерке, старый враг «правильного» Алмейды, зарившийся на какие-то луга соседа, срочно послал телеграммы в столицу: «Мятеж тчк объявлена монархия зпт республика опасности вскл зн», — и в столице, где и без того устали от жалоб путейцев и прочих обиженных , обрадовались, учуяв шанс прослыть если и не «людьми чести», то, по крайней мере, патриотами, а лично президент с огромным облегчением занялся тем, в чем разбирался хорошо.

Быстро организовали экспедицию, — с две сотни полицейских, — и когда в Contestado об этом узнали, Жозе Мария со своими «верными» пошел на перехват карателям, чтобы не подставлять под беду Такуапусу. Предсказав перед уходом: «Будет битва, я погибну, но падет и вождь чертей, и они уйдут. А вместо меня останется Дева», — тут он указал на 15-летнюю девочку Марию Росу, — «и когда придет время, другая дева, совсем дитя, передаст вам весть от меня».

Так и случилось. 22 октября 1912 года у речки Ирани был тяжелый бой, солдаты, попав в засаду, потеряли немало своих, включая командира, и бежали, побросав оружие и пожитки, но и божьи люди понесли потери. Пал и Жозе Мария, но его похоронили без слез, не сомневаясь, что он где-то рядом, и когда сочтет нужным, явится во плоти.

После разгрома «чертей» война пошла всерьез, тем паче, что далеко на севере, в Сеаре, тоже началось и на год затянулось нечто подобное, отвлекая на себя силы правопорядка. Нападения на стройки, лесопилки, железнодорожные станции и фазенды «неправильных полковников» стали рутиной. Чужаков выгоняли, предупреждая, что если вернутся, умрут. Вместо маленьких станиц выросли многолюдные крепости-«оплоты», в самом большом, — Санта-Мария, — под 20 тысяч душ, а летом 1913 года, как и обещал покойный монах, «дитя», одиннадцатилетняя девочка Теодора, сообщила, что Заступник явился ей во сне и повелел сделать столицей Такуапусу.

И сделали, как он велел, окружив главный «оплот» двойной бревенчатой стеной, ибо знали, что «черти» придут опять. Как и случилось. 8 февраля 1914 года в Contestado двинулась вторая экспедиция, снаряженная штатами Санта-Катарина и Парана, с подкреплениями из Рио: 700 солдат с артой и пулеметами. 9 марта они сумели взять Такуапусу, но и только. Повстанцы успели уйти в «оплот» Карагуато, к Марии Росе, армия которой превышала шесть тысяч бойцов. Она к этому моменту считалась главной во всех смыслах («император» с «круглым столом» куда-то потерялся).

Начались и на два месяца затянулись позиционные бои с переменным успехом, завершившиеся победой божьих людей: солдаты бежали, бросив и пушки, и пулеметы, а кабокло, — Мария Роса «на белом коне под белым седлом, в белом платье, с алым цветком в волосах, винтовкой и мачете» впереди, — гнали их до самой границы своих земель.

Новая победа окрылила. Если раньше кто-то сомневался, то теперь сомнения исчезли. Под Божье знамя пошли тысячами. «Неправильные полковники» сбежали, их стада стали общими. Выросли новые «оплоты», — и каболкло, перестав защищаться, перешли в наступление, 2 сентября огласив «Монархический Манифест», именем Девы объявив  «священную войну» всем обидчикам. Их конница начала врываться в приграничные города, уничтожая земельные архивы, сгорели все лесопилки, были сорваны все рельсы и шпалы.

Такое обращение с новинками прогресса Срочно присланный из Рио с сильным отрядом генерал Карлос Фредерико де Мескит, ветеран Канудуса, попытался договориться по-хорошему. Тщетно. Атаковал и взял один из сильных «оплотов», после чего опять попытался, но опять тщетно, и лишь после падения Карагуаты (правда, там был тиф и люди не очень дрались), наступило некоторое затишье, после чего генерал отрапортовал президенту о победе.

А рано. Укрепившись в Санта-Марии, повстанцы быстро пришли в себя, и guerrilla заполыхала с новой силой. Взятия городов, сожжение станций, засады на мелкие отряды карателей, — и главное, везде. Божьи люди стали единственной властью в крае. Ходили слухи, — безумные, конечно, но им верили, — что «фанатики» вот-вот пойдут на Рио, и правительство, рассудив, что лучше перебдеть, чем недобдеть, на сей раз послало на юг генерала Фернандо де Карвалью Сетембрино, начальника Оперативного отдела Генштаба, с реальной армией: аж 7000 солдат, 8000 местных гвардейцев, мощная арта плюс два самолета. Главная задача: во что бы то ни стало восстановить железную дорогу, гарантировав ее сохранность, ну и, конечно, вслед за тем покончить с «фанатиками и бандитами».

Правда, новая метла, как и старая, сперва попыталась по-хорошему. Используя данные центром полномочия, генерал огласил предложение: кто сейчас же сложит оружие, получит прощение и официальный сертификат на «незаконно используемую» землю, но кто не сдастся, пусть пеняет на себя, — а когда выяснилось, что сдаваться, несмотря на щедрый посул, не намерен никто, начал наступление. Однако не без труда: солдаты-призывники, сами из крестьян, солдатчиной тяготились, а повстанцам симпатизировали и не очень рвались усмирять.

Пришлось, вопреки закону, пороть,  подтягивая дисциплину. Подтянули, и повели войну по-новому, используя опыт англо-бурской: не дробя силы, четырьмя группами, — Теперь война по-новому: не дробя силы, четыре группы – Norte, Sul, Leste, Oeste, — медленно, избегая боев, блокировали подходы к «оплотам». Вскоре в битком набитых крепостях начался голод, а голод не тетка. Люди начали сдаваться, но, в основном, под белым флагом выходила обуза, — старика, женщины и дети, – а сильные мужчины оставались.

Новый лидер, Деодато Мануэль Рамос (позывной «Adeodatо») запретил способным держать оружие прекращать сопротивление, расстреливая слабодушных на месте. Со ссылкой на позволение явившегося во сне Заступника (хотя позже, на следствии, признался, что никакого сна не видел, а все выдумал). Но это потом, а пока что, укрепив дисциплину, «Меч Господен», как сам он себя именовал, в начале января 1015 года увел Божью армию в долину Санта-Марии, на соединение с Марией Росой, сумев оторваться от карателей.

Впрочем, те не спешили. Группа Север вошла в долину только 8 февраля, и заняла глухую оборону, дожидаясь подкреплений и отразив за полтора месяца почти два десятка ночных атак, стоивших немалых потерь. Наступление началось лишь 28 марта, когда подошла группа Восток, — тысяча бойцов капитана Тертуллиано Потигуара Рейнхардтом, — и тут уже надежда оставалась разве что на Заступника, однако на сей раз он не пришел. Даже 1 апреля, когда на реке Хантер божьи воины дали «чертям» бой, в ходе которого, возглавив атаку конницы, погибла Мария Роса, а «Меч Божий», отрезанный от «оплота», с сотней бойцов ушел в леса.

Спустя два дня, после многочасового обстрела и двух приступов, Санта-Мария пала. «Сожжено 5000 домов, — рапортовал полковник Афонсу Эстильяс, командир группы Север, — убитых боевиков 612, и еще 207 женщин, которые дрались, как мужчины, и пали в бою. Вероятно, кто-то спасся, но миссия, возложенная на армию, выполнена». И был прав. Что-то, конечно, еще тлело в мелких оплотах, еще гулял Адеодато, — но все это было уже вопросом времени, и недолгого: в августе 1916 года сдался и «Меч Господен», пошедший под суд (получил традцатку, а 1923-м погиб при попытке к бегству).

И все. Явление в мае 1917 года четвертого монаха, Жезуса ди Назари, посланного, по его словам, лично Девой Марией прямо с Небес, не стало даже искрой: успев только поднять Божье знамя и собрать полсотни «верных», он был настигнут и застрелен полицией. И стало тихо, и лишь трава колыхалась над могилами то ли 17, то ли 18, то ли 20 тысяч погибших, — имена их лишь пампа знает, — а сколько легло точно, никто так никогда и не сосчитал.

Конец мезозоя

…А пока кабокло бодались с прогрессом, в цивилизованном мире, на Олимпах его и у подножий, кипело и булькало. Всего за четыре года, — какой, казалось бы, срок? — «жулики и воры», вышвырнутые из большой политики маршалом Эрмисом, стали героями былых времен, вернуть которых к рулю «вся Бразилия» мечтала на кухнях, на митингах и в кулуарах. Чем «кофе с молоком» и воспользовались, выставив на выборах 1914 года единого кандидата, Венсеслау Брас Перейру Гомеса из Минас-Жераис. И естественно, вернулись. Как в былые времена, договорившись о партнерстве. Но…

Но возвращения к «Что хорошо для Сантоса, хорошо и для Бразилии» было уже невозможно, как и к былому тесному союзу олигархов. Теперь каждый бился сам за себя, альянсы стали временными, экспорт сырья ненадежным, а поднять индустрию не было ни малейших шансов, ибо буйные деньги «золотой эпохи» проели и прогуляли, — и плюс ко всему, на арену выходили совсем новые социальные силы. Голодные и злые, которые раньше никто не принимал всерьез, даже не заметив, какие у них острые, в три ряда зубы, какие крепкие когти и какой фантастические аппетит.

Началась не столь уж долгая и крайне мучительная агония Старой республики. Впереди были бунты тенентистов, поход колонны Престеса, красные флаги, черные флаги, желтые флаги, две Мировые войны и два похода в Европу, интегрализм, А Era Vargas, — эпоха Жетулиу Варгаса с его Estado Novo («Новым государством») и Вторым пришествием, — лихо скандальная Вторая Республика, A Era do Militar, — эпоха военных, — Карлос Маригела и многое другое…

Однако это уже совсем другая история, безумно яркая, но меня, откровенно говоря, мало волнующая. Тем паче, литературы масса, и найти несложно. О почве же и корнях будущего, — то есть, нашего настоящего, — ставшего для Бразилии, да и не только для Бразилии, именно таким, каково есть, я, как умел, рассказал, — и ставя точку на самом пороге Первой Мировой, разворачиваюсь от мутной Амазонки на юг, к прозрачной Ла-Плате.

Até logo, Brasil!
Hola, Argentina!

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме