30042017Популярное:

На Далекой Амазонке (11)

Продолжение. Ссылка на предыдущее здесь.

Коротко — на вопросы.

В первый том "Латинской Америки" предполагаю включить очерки о Гаити, Бразилии, Аргентине, Уругвае и Парагвае. По объему, прикидочно,  два тома, но, возможно, и три, потому что, если Уругвая и Эквадор можно проскочить вкратце, то одна Мексика боюсь подумать, на сколько потянет. По времени, как и с Африкой, предполагаю тормозить на 1914-м, — дальше тоже интересно, но это уже иные времена. А насчет времени выхода не знаю. В отличие от Эксмо, где издают скверно, а гонорары оскорбительно малы, издательство, взявшееся за эти циклы, устраивает меня более чем, но частить не может, так что, в этом году — Африка, а следующем, надеюсь, Болгария (опять-таки два тома), а так будет видно.

Дяди и Петя

Избавление от властного регента-консерватора либералы сочли своей крупной победой, ибо неопытный подросток, по их мнению, не мог представлять серьезной угрозы большинству палаты. Но ошиблись. Безусловно, Дом Педру II, официально коронованный в следующем году, 18 июля, был юн и неопытен, — но с мальчиком, на которого большинство много лет почти не обращало внимания, очень хорошо работало консервативное меньшинство.

Малышу с раннего детства, как только отец покинул страну, объясняли: Ваша Власть, Vossa Majestade, не от Бога. Она (вот что сказано у Руссо!) результат общественного договора, — а это больше, чем если от Бога. Вы – символ Государства и символ Народа. Потому что Вы – Браганца, а Браганца – это Честь и Долг. Разумеется, Вы, как и всем мы, — слуга Конституции, но именно Вы – «четвертая функция». И ежедневно: когда Вы подрастете, Вы и только Вы будете выслушивать мнение народа, который всегда спорит, и принимать решения. Это несравненное право, но и ответственность Ваша будет огромна,

— и самое главное, Вы должны не позволить развалить страну. Иначе будет, как у наших соседей, говорящих по-испански: хаос, насилие, беззаконие, а хуже этого нет ничего. Запомните, О Рríncipe, крепко запомните: наше Отечество – Бразилия, в единстве Бразилии – залог светлого будущего, а всякие «Рatria Рaulista» или «Рatria Вahiana» — путь в пропасть. И Ваш батюшка хотел бы видеть Вас тем, кем сам не сумел стать, ибо был слишком европеец.

Короче говоря, в специфических условиях страны, где либерализм защищал традицию, а республиканство играло роль ширмы для автономизма вплоть до сепаратизма, «паровозами прогресса» парадоксальным образом оказались консерваторы, — в экономике те же либералы, но сторонники единства во имя развития. И они, дальновидно взяв под опеку мальчишку, от младых ногтей учили его осознавать себя не божком, которому все можно, но арбитром нации и гарантом баланса.

Первые зерна в готовую принять все, что угодно, почву бросил еще сеньор Андрес Бонифасиу, бывший для осиротевшего ребенка, пока его не выгнала «трехглавая гидра», самым близким человеком. Затем в том же направлении наставлял будущего монарха сеньор Диогу Антониу Вейжу, — и восприимчивый, скромный, умненький, любознательный Педру впитывал. А взрослея,

задавал вопросы, понемногу начиная понимать, что такое фундамент, а что такое надстройка, и чем они отличаются друг от друга. В связи с чем, ничего удивительного в том, что теперь, официально став «четвертой функцией», — властью над властью, — юный император ориентировался на тех, кто год за годом объяснял ему, что такое хорошо и что такое плохо.

Благо, имелась у них и четкая программа. Еще до коронации, в ноябре 1842 года, восстановили упразденный Государственный совет, 12 членов которого назначались императором пожизненно, затем расширили права полиции, а 1 мая 1842 года Педру II объявил о роспуске уже казавшейся бессмертной Палаты депутатов, назначив новые выборы. Которые и провели, но с такими чудовищными подтасовками, что большинство в новом созыве получили  проигравшие консерваторы, — но Педру, отклонив многочисленные, более чем обоснованные жалобы, утвердил итоги.

Естественно, либералы обиделись и выразили «фэ», особенно на юге и в центре (север как раз злорадствовал). Однако  «фэ» было тихое, почти пушистое: созывать весь мир голодных и рабов приличные люди, памятуя «лачужников» и «корзинщиков», опасались, поставив под ружье только клиентов, личные армии и наемных жагунсо, так что все ограничилось подергиваниями: мятеж в Сан-Паулу придушили походя, а Revolução da Familia («семейную революцию») в Минас-Жераис завершилась, как только ее вождь, депутат Теофилу Оттони, понял, что войска из центра таки намерены стрелять.

Однако правительство, победив, не стало мстить, — напротив, протянуло недовольным руку. В какой-то степени, по желанию императора, парня доброго и не мстительного, однако консерваторы в целом тоже не хотели углублять конфликт. Поэтому никаких казней, вообще, никаких репрессий не учинили, показав, что хотело бы объединить все силы, так или иначе заинтересованные в развитии страны на основе плана «Regresso», то есть, приведения местных полномочий в соответствие интересам государства в целом. Так что, через полтора года выборы прошли относительно нормально, и либералы вернулись на мостик. Теперь, посидев не у дел и подумав, они, в основном, пришли к выводу, что единство, в самом деле, стоит обедни, и готовы были работать в коалиции.

И вот теперь, решив самые принципиальные вопросы, научившись понимать друг дружку, отметая несущественное, обе «партии» начали решать проблему Риу-Гранди-ду-Сул самопровозглашенной республики, подававшей скверный пример другим провинциям. Благо, ситуация на югах за несколько лет изменилась: после первых успехов, Республика переживала не лучшие времена.

Формально-то все шло недурно: и государственность укрепили (Бенту Гонсалвис бежавший из Баии в начале «Сабинады», занял свой пост и оказался неплохим администратором), и армию создали, — но выправить положение на фронтах после отступления из Санта-Катарины не уда лось. Повторный поход на Порту-Алегри не заладился, а в ноябре 1842 года, Альвис де Лима, барон Кашиас, уже известный, как победитель «корзинщиков», но еще не крупнейший полководец Империи (это будет позже), разбил при Санта-Лучии лучшую полевую армию республиканцев, — аж шесть тысяч штыков, — взяв в плен самого уважаемого генерала «оборванцев», Октавиу Фелисиану.

Совсем не слава богу было и на политическом фронте. Когда 1 декабря 1842 года в городе Алегрете собралось долго откладывавшееся Учредительное собрание, — чтобы , наконец, принять конституцию, которую очень ждала армия, — пар вышел в свисток. После многодневной перебранки разъехались, так и не решив основные вопросы, и если проблема рабства была не очень актуальна, — основная часть негров, встав под ружье, автоматически получила свободу, так что тема была, скорее, делом принципа и волновала, в основном, итальянских карбонариев, — то с землей вышло куда сложнее.

Гаучо, костяк республиканских отрядов, рассчитывали, что арендуемые ими участки станут их собственностью, — в конце концов, им это обещали, и никто слова назад не брал, — но далеко не все фазендейру, даже радикалы, соглашались отказаться хотя бы от клочка своих бескрайних фазенд. Во всяком случае, просто так, без компенсации. Идти до конца во имя чистой идеи соглашался разве что сам Бенту Гонсалвис да пара-тройка таких же чудиков.

Очень понятно, очень по-человечески, однако нулевой результат сессии, разъехавшейся, так и не назначив дату второго съезда, изрядно обескуражил фронтовиков. Кое-кто, плюнув на все, дезертировал, моральный дух оставшихся отнюдь не подрос, да и приток волонтеров поиссяк. А тут еще в феврале 1843 года Антонио Росас, диктатор всея Аргентины (в соответствующей главе о нем мы еще поговорим) атаковал Уругвай с суши и с моря, и страна-союзник, ранее бывшая надежным тылом, волей-неволей прекратила помогать республиканцам, поскольку самой стало тяжко.

Естественно, прервалась и связь с Европой, поддерживаемая через Монтевидео, — важный источник пополнений войск (иммигранты в обмен на гражданство вставали под ружье) и бюджета. А к барону Кашиас, назначенному президентом провинции Риу-Гранди-ду-Сул, подкрепления шли неуклонно, и он, выдвигая способных командиров без поправок на происхождение и цвет кожи (чего раньше не было) неспешно теснил республиканцев, отжимая город за городом.

После бури

Естественно, в элитах республики начались раздоры. Поставив вопрос ребром, — «Пора натянуть сапоги Робеспьера!», — но не найдя понимания, подал в отставку Бенту Гонсалвис, а его преемник, «вечный второй» Васконселус Жардим, тоже идейный, но куда более взвешенный, уже спокойнее слушал тех, кто предлагал пойти на «продуктивный компромисс». Разумеется, партизанить в пампе можно было еще хоть год, хоть три, никому из «лучших людей» республики такая перспектива не нравилась.

Людям надоела тянущаяся десять лет война, людям хотелось покоя, а поскольку Рио, стремясь восстановить территориальную целостность, крови не жаждал, 1 марта 1845 года в Пончо Верде был подписан Акт умиротворения. Условия самые мягкие: почетный мир, полная амнистия, «лучшие люди» республики (отныне снова провинции) сохранили воинские звания и должности (уже как имперские чиновники), а также политические права, включая право выставлять кандидата на пост президента провинции.

Вот, правда, все законы Республики отменялись, включая закон об освобождении рабов (кроме ставших офицерами, но таких было мало). Однако бывшим владельцам «говорящую собственность» не вернули, а перевели в категорию «государственных рабов», то есть, свободных, но без политических прав, как негры в нынешней Прибалтике. Что же до гаучо, они остались при своих, пролив много крови, но ничего не выиграв, — как, впрочем, и всегда бывает с массами по итогам всех революций.

Во многом, следует отметить, способствовал охлаждению страстей, принятый 12 августа 1844 года «совместный» (предложенный обеими партиями) закон о отмене «британских льгот», — тех самых минимальных пошлин на ввоз для сэров, которые, разоряя местных производителей, бесили их и превращали города побережья в пороховые бочки. Теперь сэры обязаны были платить столько, сколько все, — а недовольное ворчание Лондона в Рио просто проигнорировали, и никаких репрессалий не последовало. Оказывается, достаточно было просто проявить твердость.

После этого популярность властей и лично молодого императора в «самой горючей среде» взлетела в разы, а общая ситуации резко пошла на поправку. Ибо  местные товары стали конкурентоспособны, а ничего большего мелкий и средний бизнес не желал. Ведь, согласитесь, если окно возможностей открыто, зачем бить стекла? Совершенно ни к чему. А рабство? Ну да, конечно, некрасиво, но без рабства ж на плантациях никак, а нам свободные руки пока что не нужны, сами справляемся, — ну и не зачем раскачивать так хорошо поплывшую лодку.

В общем, меры, предпринимаемые Рио при активном участии лично Педру, быстро входившего в дела, оправдывали себя. Расхристанная страна успокаивалась, настало время для людей с инициативой, желающих заниматься протестом против непонятно чего поубавилось. Последний отголосок «огненного десятилетия», — правда, очень громкий, — прозвучал в 1848-м, в долго молчавшем Пернамбуку. Однако уже не с подачи «старых» либералов, то есть, традиционных хозяев власти, старавшихся эту власть сохранить: дали о себе знать либералы «новые», ранее бывшие никем и желавшие стать кем-то.

По сути, те же силы, что в это время за океаном впервые щупали на прочность Европу – мелкие торговцы, ремесленники, всякого рода разночинцы. Такая себе «национал-демократия», доселе игравшая роль удобной массовки во взрослых играх, но начинающая формулировать собственные цели. Ничего чересчур. Во-первых, убрать иностранных поставщиков (сбивают цены) и скупщиков (навязывают цены). А во-вторых, угомонить «отцов» местной «фамилии» Кавальканти, «сахарных королей», навязывавших богатому Ресифи свои правила игры.

До какого-то времени центр такие настроения поощрял (в столице семью Кавальканти тоже не любили, как сепаратистов), и радикалы, пользуясь этим, создали свою партию, названную Praieiros, поскольку штаб-квартира ее располагалась на улице O Praieira (Приморская). Разумеется, узнав о шквале европейских революций, «прайеры», — очень левые, по сути даже не «экзальтадос», а скорее, стихийные демократы эсеровского склада, — оживились. И тут в сентябре 1848 года в Рио случилась очередная перетряска кабинета, вернувшая руль консерваторам, тут же назначившим президентом провинции человека, близкого к Кавальканти, у которых на «прайеров» и их прессу имелся давний и острый зуб.

Ничего удивительного в том, что радикалы, посовещавшись и ничуть не сомневаясь, что массы на их стороне, решили бить на упреждение. 7 ноября организованные ими отряды, до тысячи вооруженных и весьма пылких борцов за народное дело, собрались в окрестностях Ресифи и отрезали город от внутренних районов про¬винции. Огласили программу, до боли напоминавшую тезисы принца Сурамбука из милой (если кто не читал, обязательно прочтите) повести Льва Кассиля «Будьте готовы, Ваше Высочество»: «Слоны всем! В ямы никого! Мерихьянго – вон!». Или, если проще, «Рынки – тутэйшим, избирательные права всем, долой безработицу» плюс «Земля крестьянам», естественно, за счет раздела латифундий Кавальканти. И чтобы никто не ушел обиженным.

Только о рабстве ни слова, даже в порядке пожелания, — но это же все-таки был север, где о таком не помышляли даже самые-самые радикалы вроде Андреаса Боржиса да Фонсеки, ультралевого журналиста, поклонника Бланки и неформального лидера «прайеров». Разве что пехотный капитан Педру Иву Велозу да Силвейра, еще один лидер партии, по взглядам социалист-утопист, заговаривал о республике «социальной солидарности для всех», но, оставаясь в гордом одиночестве, умолкал и свою мечту никому не навязывал.

Как обычно, старт получился бодрый, вдохновляющий. Инициативу «прайеров» подхватила глубинка, имевшая основания ненавидеть Кавальканти даже больше, чем люди из Ресифи, где влияние магнатов все-таки было хоть как-то ограничено, назначенцы «фамилии» вылетели из мэрий даже таких немалых городов, как Игарасу и Олинда. Ряды Народной Армии после этого выросли до двух тысяч штыков, и демократы двинулись на Ресифи, устанавливать демократию в масштабах провинции, но штурм, состоявшийся 2 марта, окончился не так, как рассчитывали (гарнизон был крепок и к бою готов). После чего, посовещавшись, лидеры революции решили, разделившись на две колонны, идти вглубь материка, наращивать мускулы.

Однако не удалось: армия, усиленная отрядами «жагунсо», нанятых Кавальканти, села повстанцам на хвост, и очень скоро северная колонна, ведомая Боржисом де Фонсекой, попав в засаду, сложила оружие. Южной колонне, правда, удалось оторваться, и она кружила по Пернамбуку еще больше года, но поднимать плантационных негров, которые охотно поднялись бы, капитан Иву так и не решился, и в конце концов, после пары десятков успешных, не очень успешных и совсем неуспешных стычек, сдаться пришлось и ему.

Впрочем, репрессии и здесь оказались мягче мягкого, максимум, тюрьмы, а в 1852-м всех амнистировали. Льготы иностранцам, идя навстречу пожеланиям общественности, отменили отменили (Ресифи сказал: Obrigado!). И клану Кавальканти поставили на вид, а тут «Obrigado!» сказал весь Пернамбуку. Центральная власть, чувствуя, что ветер изменился, могла позволить себе гуманизм: она перехватила инициативу, у нее была вполне конкретная программа, и условия благоприятствовали…

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме