22062018Популярное:

На Далекой Амазонке (10)

Продолжение. Ссылки на начало здесь.

он и в Бразилии акбар

Если кто-то думает, что депутаты расстались с удобной «трехглавой гидрой», отдав власть человеку твердому и жесткому, легко и просто, он ошибается. Они очень этого не хотели, притом, что все чувствовали: жизнь требует. И жизнь заставила: в начале 1835 года в Сан-Сальвадоре, столице Баии, восстали негры. Такого раньше не бывало никогда, во всей испанской и португальской Америке. Ко всяким бучам, конечно, примыкали, но не как отдельная сила, а в индивидуальном порядке. Просто потому, что даже в самых непростых районах, на плантациях, бразильское рабство было гораздо мягче, патриархальнее североамериканского, и до крайностей не доходило.

Как максимум, сбегали в леса, создавая укрепленные сечи-«киломбо», но власти не особо даже старались беглую чадь вернуть, а вот она зачастую возвращалась, потому что в сельве жилось нелегко, а индейцы черных не любили, считая «тоже белыми», и тех, кто возвращался, наказывали не очень строго. А тут реальный мятеж. Но, правда, имелся нюанс. Рабы были не местные, а недавно завезенные, чистой воды контрабанда, бывшая в то время в порядке вещей, ибо правительство, приняв (против Лондона не попрешь) закон о запрете ввоза чернокожих, само же его саботировало, дабы не ссориться с фазендейру. Просто закрывало глаза.

Так что, в 30-х годах в страну ежегодно ввозилось около 40 тысяч невольников, о чем не полагалось говорить вслух. Откуда свежие негры? Аллах послал, — и все. Дело считалось крайне выгодным, но и очень опасным: суда под «Юнион Джек» патрулировали Атлантику, перехватывали работорговые суда, м если уж брали с поличным, счастливы были капитаны, которых не подводили под статью о пиратстве с неизбежной петлей в итоге. Поэтому рисковые моряки, стараясь вилять, избегали традиционных маршрутов, закупая живой товар не только у традиционных партнеров в португальской Анголе,

но и где придется. В частности, и в Гвинее, где как раз тогда наводили порядок явившиеся под зеленым стягом Ислама сахарские марабуты, воины-дервиши, по взглядам крайние радикалы. Чаще им везло, реже – нет, и когда не везло, местные царьки, естественно, сбывали ценную добычу белым, — ну и вот, одну из партий черных мусульман, не освобожденных сэрами, Аллах послал  в Баию, и условия жизни в новых местах им совсем не понравились. Во-первых, мале (так называли почитателей Корана в Бразилии) были воинами, а не терпилами, но это полбеды, главное, что неверные их, как полагалось, заставляли креститься. Ибо непорядок.

Ну и как-то так вышло, что духовный лидер довольно серьезной (несколько сотен) уммы, раб Саним, во крещении Луис, знавший Коран наизусть, стакнулся со свободным негром Элисбау ду Карму, табачным торговцем и экзальтатос по убеждениям, а познакомившись, убедил его, что истинное равенство возможно только под знаменем Пророка, — и правоверные начали готовить джихад. Около года Саним разъяснял пастве, что раз уж они оказались в Америке, стало быть, Всевышний послал их, как авангард Армии Ислама, а Элисбау (уже Абдулла) запасал оружие и добывал информацию, а затем в ночь с 25 на 26 января, воколо 300 марабутов вырвались из казарм. Общий план: соединиться с другой группой мале и захватить окрестные фазенды, призвав черных встать на Путь Истины.

По пути, натурально, вскрыли тюрьму, убили двух охранников и освободили уголовников, белых и черных, но те вливаться в ряды не захотели, а просто разбежались кто куда. Затем подоспели солдаты, и после получасового боя на окраине города джихадисты, дрогнув, рассыпались. Кто-то в кусты, где их расстреливали и кололи штыками, кто-то в океан, захлебываясь в высоком прибое. По итогам, около сотни погибло, вдвое больше повязали, высекли и вернули в казармы, четырех лидеров расстреляли на месте, а крайне шокированная общественность, — про Гаити помнили все, — потребовала от властей принять меры, чтобы ничего подобного больше не случалось.

Меры, естественно, приняли, и вполне разумные: мусульман впредь насильно не крестить, больше трех десятков вместе не держать, избранного ими муллу обязать следить за порядком под страхом наказания. Но сам по себе факт напугал общество сильно, а парламентарии поступились частью власти, избрав единоличного регента. Вот только реальной проблемой страны на тот момент были совсем не черные, а общее социальное недовольство, проникшее до самых глубин коллективного подсознательного. Столичная-то власть ломала устои, строя капитализм, и все бы ладно,

вот только капитализм этот строился в Рио, да в Сан-Паулу, да еще в паре-тройке перспективных зон, а громадная страна за переменами никак не поспевала. И в общем, не особо хотела поспевать: старые ленивые традиции в провинциях устраивали если не всех, то очень многих. Да, конечно, «отцы» — боги и цари, их «капанга», личные армии, их связи с разбойниками-жагунсо, контроль над судами и депутатами не оставляли простора для дискуссий. Да, безусловно, «агрегадос» (прикрепленные) и «морадорес» (поселенцы) – фактически, крепостные. Все так.

Но, с другой стороны, патриархальная традиция предполагала обратную связь: любой арендатор в любой момент мог обратиться к «отцу» за помощью и защитой, и та же традиция запрещала «отцам» не отозваться. А гуртовщики и пастухи («вакейро») и вовсе жили далеко от хозяев в бескрайних равнинах, где проследить за ними было трудно, а наказать, учитывая нравы, еще труднее, в связи с чем, степные кентавры считались кем-то типа вассалов «отца», имеющих свою долю от стад.

Причем, держалось все не на документальном оформлении, но на традиции, на честном слове, на рукопожатии, и нарушителя, какого бы ранга он ни был, ждало общественное отторжение, в таких обществах равное политической смерти . И весь этот вековой ход вещей внезапно зашатался под ветром перемен, причем обиженными «сеньорами из Рио» оказались очень многие, — мелкие торговцы, заводчики, ремесленники, арендаторы, пастухи, — и так далее, включая фазендейру средней руки, которыми «отцы» провинций после Дополнительного акта начали помыкать. Хотя, надо сказать, и «большие отцы», чувствуя настроения на местах, старались их правильно канализировать, дабы не попасть по колесо самим, а Бог даст, и выцарапать у Рио еще чего.

Бунташный век

Ну и грянуло. Тоже в январе, но сперва в такой глуши, что не сразу и стало известно, — в огромной и слабозаселенной провинции Гран-Пара-и-Мараньян. Когда-то, при португальцах, один из двух равноправных субъектов Бразилии, она жила нехудо, теперь же, когда все решения принимались на юге, став фактически внутренней колонии, пришла в последнюю степень упадка. До такой степени, что большая часть населения (70% из 50 тысяч — индейцы, метисы и беглые рабы) жила в сabanagem — гнездах, оборудованных на деревьях.

В такой обстановке к выводу, что так жить нельзя, не прийти было просто невозможно, и 7 января 1835 года плебс Белена, центра провинции, по призыву экзальтадо Антониу Винагре и либерального жагунсо Эдуарду Франсиску Ногейру (позывной «Анжелим» — «ангелочек») вымел из города правительство, постановив не платить никаких налогов. На шум сбежалась округа, и вскоре вся Пара оказалась под контролем беленских «комиссаров», причем белая элита, включая мелких фазендейру, которую никто не обижал, ничуть не возражала.

Правда, власти, действуя энергично, стянули войска, блокировали Белен и 6 июня отбили его, но дуумвиры сумели вывести основную часть своих бойцов на север, к Амазонке, где их поддержали индейцы, оттесненные в джунгли и злые на весь белый свет, — а потом, передохнув, вернулись уже с тремя тысячами разноцветных бойцов и в августе, разгромив карателей, вернули контроль над Беленом. Антониу Винагре при этом не повезло, он погиб при штурме, зато Анжелима избрали президентом Республики Пара, заявившей, что пока император мал, жуликам и ворам из Рио подчиняться не намерена, и выстоявшей почти девять месяцев, несмотря на постоянно поступающие противнику подкрепления и эпидемию оспы.

Вполне вероятно, продержалась бы и дольше, однако начались раздоры. Не между белыми и не белыми, как, возможно, кто-то думает, а между теми, кому было что терять, и теми, кому терять было нечего. В итоге, 13 мая 1836 года республиканцы ушли на север, кто-то опять до Амазонки, кто-то в леса, где и бродили еще года три, постепенно выродившись в жагунсо без намека на политику, а в общем, все эта «Cabanada» («война лачужников»), на финише бессмысленная и беспощадная, стоила провинции от 30 до 40 % населения, а в цифрах, от 30 до 50 тысяч душ.

Практически одновременно, — бои за Белен шли вовсю, — полыхнуло на крайнем юге, в Риу-Гранди-ду-Сул, где тлело уже давно, но там расклад был иной. Эта провинция, — сплошь степи, как в соседнем Уругвае, жила на 90% за счет скотоводства, и рабов там было совсем мало. На земле, естественно, «отцовской», трудились люди вольные, по найму, а гаучо, гуртовщики, в отличие от северных «вакейро», пасли свои стада на хозяйской земле, как компаньоны. Купцы же и ремесленники ориентировались, скорее, на близкий Монтевидео и Байрес, а также и прямо на Европу, чем на далекий, назойливо лезущий в карман Рио, к тому же силком забривающий местных в армию.

Плюс к тому республиканские идеи, несомые ветерком из Уругвая, всегда готового сделать Империи пакость, и Аргентины, ибо чем Империи сложнее, тем ей легче. Плюс непропорционально много эмигрантов из-за океана, республиканцев всех мастей, бежавших от расправ, — яростный карбонарий Тито Ливио Дзамбеккари, знакомец самого Мадзини, издавал даже газету «Республиканец», открыто призывающую к «отделению и счастью».

Да и вообще, быть за «соборную Бразилии» считалось неприличным даже на ментальном уровне:
очень богатые, покруче северных «сахарных королей», фазендейру юга со всеми их мясокомбинатами, в элитах Империи тем не менее, считались парвеню, их называли «farrapos», то есть, оборванцами, ибо почти не имели рабов. А в Бразилии вес человека определялся именно по числу невольников, и будь кто-то хоть миллионером и царьком с армией, его всерьез не принимали. И это тоже очень обижало.

Короче говоря, восстание готовилось года два, всей провинцией, в трогательном социальном единении, — и 21 сентября 1835 года отряды повстанцев во главе с полковником Бенту Гонсалвисом да Силва, местным фазендейру и крайне левым либералом, без всякого боя заняли Порту-Алегри, столицу провинции. Тут, правда, выяснилось, что не все продумано. Значительная часть «оборванцев», с деньгами и образованием, полагала, что теперь, показав силу, можно и поторговаться, поскольку на севере тяжелые сложности, и самое время говорить с регентом о компромиссе, ничем не рискуя и ничем не поступаясь.

Люди были влиятельные, авторитетные, убеждать умели, так что ружья приумолкли и переговоры начались, а тем временем самые здравомыслящие, связавшись с Рио и получив гарантии исполнения своих требований, 15 июня 1836 года устроили в Порту-Алегри мятеж и впустили правительственные войска. Одновременно полевую армию «оборванцев» атаковали значительные силы правительства на севере, и в какой-то момент стало тяжко: большой отряд «оборванцев», прикрывавший отход, был окружен и разоружен. В плен попал и Бенту Гонсалвис (правда, никого не расстреляли, — регент Фейжу не жаждал крови, — но пленных отправили на север, а их генерала закрыли в Баие, в крепости).

Однако перелома не случилось. Уступки, на которые соглашался регент, выглядели мизерными, а основная часть полевой армии «оборванцев» все же отошла в порядке, а вскоре ряды многократно выросли, под их контролем оказалась практически вся провинция, и 11 сентября в городе Пиратиним торжественно объявили независимость Республики Риу-Гранди-ду-Сул. Президент, понятно, Бенту Гонсалвис, а поскольку он в плену, временный президент — Жозе Гомес Васконселус Жардим, врач и журналист. По факту, Бразилий стало две: Империя на севере, республика на юге, и у каждой свои проблемы.

Естественно, все это не укрепляло позиции регента. Сеньор Фейжу, безусловно, был сильный и мудрый политик, он понимал экономику, первым почквствовал, насколько перспективным может стать кофе, раньше чем Штаты, дошел до мысли о массовой «белой» иммиграции, привел в порядок парламент, сделав из шоу попугайчиков нечто работоспособное. Он всерьез взялся за воспитание юного императора, совсем заброшенного «трехглавой гидрой», и добился отменных результатов. Наконец, именно с его подачи либералы и консерваторы, ранее думавшие сердцем, начали формировать нормальные партии, с уставом и программой.

Однако склоки гремели дикие, фракции бранились, дрались, дуэлировали, вождизм цвел буйным цветом, — и поскольку регент был либералом, под него копали, упирая на то, что в мирное время лучше не придумаешь, но… Но во время Смуты нужна сильная рука, — вроде генерала Педру Араужо Лимы, успешно подавившего «Кабанаду». Звучало логично и напористо; 19 сентября 1837 года Диогу Антониу Фейжо подал в отставку, передав полномочия бывшему военному министру, публично (как писали СМИ) «бросившему вызов Судьбе», и Судьба приняла вызов: вслед за югом загорелся север: в ночь на с 6 на 7 ноября, — новый регент еще только разбирал дела, — восстала Баия.

Мальчик из ларца

Замутили сюжет, ясен пень, опять экзальтадос. Мулат Сабину Виейру, очень левый журналист и лучший врач Сан-Сальвадора, посещая в крепости Бенту Гонсалвиса, взялся устроить ему побег, и устроил. Однако решив идти дальше, когда жангада с беглецом отчалила, держа курс на юг, вышел с побратимами на площадь, призвав город к восстанию. А город откликнулся. В основном, низы, но и «лучшие люди», работорговцы и контрабандисты,

выяснив, что сеньор Сабину насчет освобождения рабов даже не думает (да и кто бы из местных, пусть и «восторженных», после бунта мале думал?), мешать не стали. Просто отошли в сторону. А гарнизон и вовсе поддержал, — после чего возникла независимая Республика Баия, со своим флагом, армией и правительством. И независимость, и республика, как в Паре, декларировались временно, пока Педру II не подрастет, — но до тех пор никакого подчинения Рио и его назначенцам.

Равнодушие к проблемам негров, правда, откликнулось равнодушием сахарных плантаций, поддерживать горожан с их дурацкими лозунгами чернокожие не пожелали, а обычных поселян в округе было не так много, и Сан-Сальвадор вскоре оказался в двойной блокаде. И тем не менее, республика радикалов выстояла аж до 16 марта 1838 года, когда войска, присланные из центра, взяли город штурмом. В ходе боев погибло примерно по тысяче душ с обеих сторон, мятежную мелочь судил трибунал, поставивший к стенке 28 человек, за что был прозван «Кровавым судилищем»,

даже из «чистой публики» троих «министров» расстреляли, троих, в том числе, Виейру, закатали в места не столь отдаленные. Но кое-кому удалось прорваться и уйти на юг, к farrapos, которым вся эта «Sabinada», оттянув на себя внимание и войска правительства, пришлась более чем кстати, а войскам, даже не передохнув, пришлось идти дальше на север, в провинцию Мараньян, где тоже началось.

Примерно как в близкой Паре и примерно потому же. Хотя и без совсем уж убийственной нищеты, но налоги и взяточничество достали всех, и у мелкого люда, — тех же вакейруш, арендаторов и прочих, — лопнуло терпение. К тому же, жил в одном из городков на реке Игуаре некий Мануэл Франсиску дос Анжус Ферейра, — не эксальтадо и вообще неграмотный, просто корзинщик, так и прозванный «Вalaio» (корзина), но мужик с авторитетом, — и все, что было дальше принято называть «Balaiada». Поговорили, помозговали, и начали брать власть в свои руки.

Сперва, в 1838-м, в долине Игуары. Потом, в мае 1839 года, когда Косми, лидер местных «киломбо», привел три тысячи черных сечевиков, и толпа инсургентов зашкалила за 10 тысяч, окружили, а 1 июля заняли Кашиас — второй по величине город в провинции. Естественно, создали жунту во главе, разумеется, с Анжусом Феррейрой, Генералом Бедных, но поскольку грамотных среди бедных не имелось вовсе, министрами назначили городских, —

активистов местной республиканской партии «Бемтеви», легальной, а в политическом плане весьма умеренной и аккуратной. Люди все как один ученые, в очках, умные слова знают, Балайа перед ними робел, а партийцы, разъяснив Генералу, что мирному процессу альтернативы нет, начали долгие, муторные переговоры с президентом провинции, генералом Луисом Альвисом де Лима гарантируя порядок в обмен на реформы. Очень приемлемые, про землю и рабов ни слова.

Переговоры шли в обстановке полного взаимопонимания, медленно, нудно, уважительно, с многократной шлифовкой формулировок, а тем временем армия, или то, что этим словом называли, перегорела. Ничуть не солдаты, повстанцы хотели понять, что дальше, камо грядеши и ради чего, но их Генерал не знал ответов, а господа в очках с полным уважением, как равным, артикулировали в том духе, что имплементировать модальности, адекватные конгруэнтности социальных иллюзий контрпродуктивно.

В итоге, воинство начало распадаться на отряды, командиры которых знали, чего хотят. Начались налеты на фазенды, грабежи, раздел и передел «точек», «стрелки» и перестрелки, испуганные «бемтевисты», объявив происходящее «инициативой отдельных экстремистов», срочно заключили с властями мир. После чего, генерал Альвис де Лима атаковал Кашиас, взял его и начал приводить в чувство «безответственные элементы», к исходу 1840 года добив последних полевых командиров, окончательно ушедших в уголовный беспредел, и заработав, помимо титула барона Кашиас, репутацию лучшего полководца Империи.

А на юге, наоборот, везло республиканцам. Их армия набралась опыта, пополнилась волонтерами всех мастей из Уругвая и Европы, — аж сам Гарибальди срочно примчался и возглавил ВМФ, — а когда издали закон об освобождении рабов, делом подтвердивших верность идеалам республики, армия Риу-Гранди-ду-Сул, крепко почернев, выросла вдвое. В 1839-м удалось даже вынести войну за пределы хоумленда, в соседнюю провинцию Санта-Катарина,

сделав город Лагуна, взятый 24 июля, столицей союзной Республики Жулиана, а республиканцы двинулись дальше, на Дештерру, центр провинции. Однако сил не хватило; наступление захлебнулась, 15 ноября Лагуна пала, Республика Жулиана умерла не прожив и пяти месяцев, но при попытке развить успех на территории республики, потерпели тяжелое поражение уже войска Империи, и фронт замер.

И это только самое-самое. А вообще-то, по мелочи, волна катилась по всей стране, но регент как-то справлялся, и его успехи консерваторы использовали, чтобы ударить по крайне нелюбимому ими федерализму. Ибо типа вот дали волю регионам, и сами видите, что вышло. И ладно бы еще кровь, но ведь какая нагрузка на бюджет! И кто виноват, господа либералы? Господа либералы смущенно отмалчивались, и в мае 1840 года послушно проголосовали закон, сильно урезавший права провинций, щедро предусмотренные Дополнительным актом. Не то, чтобы вовсе под корень, но свободу законотворчества кастрировали, а марионеточная власть губернаторов стала реальнее. Все это, укрепив позиции регента, привело его к мысли распустить палату, и депутаты обеспокоились:

сеньор Араужо де Лима характером был крут, власть любил, и очень многие подозревали, что новых выборов он не планирует, а планирует стать каудильо, на манер испаноязычных соседей. В связи с чем, 23 июня, в день, когда регент собирался заявить о роспуске, сразу же после начала заседания кто-то предложил палате объявить пятнадцатилетнего Педру II совершеннолетним, и взмыл лес рук, без единого голоса против. Крыть регенту, в мгновение ока ставшему бывшим, было нечем, а спустя несколько минут светловолосого подростка, заранее тайно привезенного в здание, привели к присяге.

Продолжение следует.

Источник: Дорога без конца

comments powered by HyperComments

Ещё по теме